004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 12.

У любителей настоящей поэзии в Петербурге праздник. В издательстве «Пушкинский фонд», единственном в России издающем только поэтов, вышел пятый сборник стихов одного из самых необычных и интересных петербургских поэтов Михаила Ерёмина. Он принадлежал к старой, ещё 50-х годов прошлого века, стихотворческой компании, весьма условно названной «филологической школой» по месту, где большая часть этой компании училась: филфак ЛГУ. Леонид Виноградов (он-то как раз окончил юрфак), Михаил Красильников, Владимир Уфлянд, Лев Лосев, Сергей Кулле и Михаил Ерёмин.

Самые старшие из них, Михаил Красильников и Леонид Виноградов, вылетели из Университета ещё в 1952 году за первый в СССР перформанс. Явились в аудиторию в русских рубашках навыпуск и сапогах с горшками каши, уселись на пол и принялись снедать кашу, переговариваясь меж собой со старательным оканием. Получили фельетон в «Комсомольской правде», выгон из университета, восстановились после смерти Сталина. Красильников за следующий свой перформанс уже 1957 года получил срок. Шёл на ноябрьской демонстрации 1957 года и орал во всю мочь: «Утопить бандитскую клику Насера в Суэцком канале», «Долой ревизионистскую банду Ракоши, Гере, Кадара»! Народ весело подхватывал неясные, но зажигательные лозунги. Потом люди в штатском подхватили перформансиста, а люди в судейской форме вкатили ему три года мордовских лагерей.

«Филологическая школа» чуть ли не первой после огромного временного перерыва попыталась возродить дух литературного эксперимента, дух весёлой, пусть и опасной литературной игры футуристов и обериутов. Сейчас из этой группы остался один Михаил Ерёмин. В советское время, будучи не печатающимися поэтами, они зарабатывали на жизнь, кто чем. Кулле работал в ведомственной газете «Кадры приборостроения», Лев Лосев (сын замечательного ленинградского поэта Владимира Лифшица, автора блокадной «Баллады о чёрством куске» и создателя пародийного поэта Евгения Сазонова 16-й страницы «Литгазеты») редакторствовал в детском журнале «Костёр», где время от времени печатал тексты своих друзей, писанные для детей, от Иосифа Бродского до Владимира Уфлянда. Владимир Уфлянд писал детские стихи. Михаил Красильников переехал в Ригу, работал экскурсоводом, издал очень хороший путеводитель по Риге. Леонид Виноградов и Михаил Ерёмин писали детские пьесы и … даже одну пьесу о Ленине «Защитник Ульянов». Между прочим, отличная драма у них получилась, недаром она с успехом шла в БДТ. Лев Лосев первым из «филологической школы» опубликовал свой поэтический сборник, поскольку в начале 80-х эмигрировал в Штаты. Там и вышел его первый сборник. Он преподавал в дартмутском Университете.

Сейчас все поэты «филологической школы», кроме Михаила Ерёмина, умерли. Они успели опубликовать свои «взрослые» стихи в пору перестройки. О каждом из них можно (и нужно) было бы писать монографическое исследование. И о самом традиционном из них, Льве Лосеве, и о самом экспериментальном из них, Леониде Виноградове, и о самом весёлом из них, Владимире Уфлянде, и о самом верном традиции футуристов, Красильникове, и о таком же верном традиции русского верлибра, Сергее Кулле, и о самом серьёзном и философичном из них, Михаиле Ерёмине.

Трое из «филологической школы»: Лев Лосев, Владимир Уфлянд и Леонид Виноградов, попали в поэтическую подборку Виктора Топорова «Поздние петербуржцы», в перестроечные времена печатавшуюся в газете «Смена», а потом приобретшую солидный книжный вид. Попал бы в эту подборку и Михаил Ерёмин, но … Топоров, как вежливый и знающий законы публикатор обратился к Ерёмину за разрешением печатать его стихи. А тот разрешения не дал, поскольку не хотел, чтобы его стихи появились в той же газете на том же месте, где в 77-м году был напечатан хамский, разгромный фельетон про его же распространявшиеся в самиздате стихи.

С фельетоном этим тоже любопытная история. Исследовательница обериутов, Татьяна Никольская вспоминает, что когда прочла фельетон с цитатами из стихов, над которыми автор вовсю издевался, так сразу захотела эти стихи прочесть. Ей врезалось в память: «умное лицо ладони». Следует помнить и понимать один из парадоксов советской эпохи: цитаты в  газетной статье с многотысячным тиражом были своеобразной широкой публикацией, но одновременно – волчьим билетом для сорокалетнего поэта – в этой стране у него никогда не будет сборника. Так юный Борис Слуцкий заинтересовался поэтом Николаем Заболоцким, прочтя разгромную о нём статью Ермилова, а готовящийся к печати сборник Заболоцкого был рассыпан. И сам поэт стал готовиться к аресту или ещё каким-другим житейским неприятностям.  

Лучше всех сказал о Михаиле Ерёмине его нынешний издатель, Геннадий Фёдорович Комаров: «В поэзии Михаил Ерёмин сделал то же, что и Лобачевский в геометрии. В его поэзии пересекается непересекаемое». И то, сама поэзия Ерёмина стоит на пересечении двух непересекающихся традиций, означенных двумя высказываниями. Одно – пушкинское: «Поэзия, прости господи, должна быть глуповата». Другое – Владислава Ходасевича: «Жив Бог, умён, а не заумен, брожу среди своих стихов, как непоблажливый игумен среди послушных чернецов». О себе Ерёмин мог бы сказать: «Жив Бог, умён я и заумен» или «Поэзия – глуповата», потому что поэт может с удивлением увидеть в трещинах, пошедших по штукатурке, зловещую надпись последнего пира царя Валтасара и только потом сообразить: прораб стырил известь и возместил недостачу подручным, скорее около-ножным средством:

Пошедшие по штукатурке трещины

Наводят память то на кракелюры

(Иных времён от Бога мастера),

То на погасшее, быв истолковано,

Настенное предначертание,

Тогда как вороватый

Прораб переборщил, видать, с уриной,

Да известь не была достаточно гашёной.

Слово у Михаила Ерёмина – изворотливо, тесно сжато в мускулистые кольца. В небольшое количество строчек он может втиснуть историю, которую Стивен Кинг развернул бы в мистический триллер, а Гофман в фантасмагорическую, смешную и страшную новеллу:

Есть некие строения, в которых

Две памяти, живущего и жившего –

Взаимодействуют и пробуждают образ,

Столь памятливый, что легко проходит сквозь дверной,

Давно заложенный проём. Не потому ли

Реинкарнация предполагает амнезию,

Дабы не билась плоть о стену, памятуя,

Что оная не предначертана проектом?

Не знаю, что сделал бы с этим Стивен Кинг, но гофмановские фокусы примерно могу себе представить. Некий студент Ансельм живёт в том же пространстве, что и его современники, соседи и домочадцы, но видит сквозь своё время – другое время, прошлое. Потому смело идёт в дверь, существовавшую в прошлом и врезается в стенку, существующую в настоящем. Он – глуповат, поскольку не видит, того, что видят все: стенку. Он умен и заумен, то есть, мудр, поскольку видит то, чего никто не видит никто: дверь, когда-то бывшую на месте стенки.

Здесь парадокс восприятия коротких, тесно сжатых стихов Ерёмина. Талант расширяет их до иррациональных масштабов. Они ветвятся разными смыслами, самыми разными ассоциациями в зависимости от образовательного, идеологического и эмоционального уровня читателя:

Правителю одобрившему некогда

Усовершенствованье трёхконечного креста

(Позорный столб стационарен, многоразового

Использованья перекладина.)

Не отказать в рачительности:

Казнимых – очередь, а дерево в цене.

Куда как расточительнее римляне –

На тело по кресту вдоль пресловутой Via Appia.

Я-то был уверен, что «правитель», который «одобрил усовершенствованье трёхконечного креста» – Константин Великий, сделавший христианство государственной религией. То есть, установивший не трёхконечный, а четырёхконечный крест во всех храмах – стационарно, для многоразового использования, потому что казни-то не прекратились… И память о казни на кресте, ставшем объектом поклонения, осталась, как осталась аппиева дорога, на которой были распяты побеждённые гладиаторы Спартака. Мне повезло. Один раз я встретился с Михаилом Ерёминым. Он удивился моему толкованию. Ничего подобного он не имел в виду. Оказывается, крест для многоразовых казней изобрели в Аравии, поскольку деревьев было мало. Или вовсе не было.

То, что делает Ерёмин в поэзии, вполне революционно. Ведь все мы с детсада знаем, что такое стихи. Наизусть учили ритмически упакованные предложения с подлежащим, сказуемым, второстепенными членами, с союзами и частицами ради ритма, с глагольными и падежными окончаньями ради рифмы. А можно, оказывается, и без этой упаковки. Можно проще, короче, можно ближе к сердцу, к нерву, к читательской способности связывать разнородные явления.

Не насторожена ли ахиллесова спираль

Наёмника, равно как и давидова

Пружина патриота, чтобы,

(Будь низменною цель, будь благородной.) некто,

Быв кем-то уязвимым

(Что латы?! Что бронежилеты?!) от пяты

До (Снайпер? Самострел?) виска,

Стал чьим-то телом.

Образ солдата рас-траивается на авантюриста («наёмника») Ахилла, патриота Давида и врага Давида – Голиафа, поражённого в висок камнем из давидовой пращи («пружины»), как Ахилл, поражённый в пяту. Этот тройной образ делается единым телом солдата, в каждом из которых есть и Ахилл, и Давид, и Голиаф, и каждый из которых – потенциальный самоубийца («самострел»), ибо с готовностью идёт на смерть. Это если надо объяснять. Но объяснять, по-моему, не надо, ибо талант позволяет быть понятым без объяснений.

Продолжу свой рассказ о недавно вышедших книжках с нарушения правила. Некоторого, не слишком великого. Всё ж таки мне стоит писать о книгах, вышедших в России, но … не могу молчать. Я же не виноват, что один из лучших русских прозаиков живёт в Израиле и печатает свои книги на русском языке в тель-авивской типографии? В конце концов, и Тургенев жил во Франции, и Гоголь писал свои «Мёртвые души» в Риме, и первое издание сказок, собранных Афанасьевым вышло отнюдь не в России, а в Лондоне, в герценовском издательстве. Так что напишу… Может, этим писателем, Марком Зайчиком, заинтересуется какой-нибудь рисковый российский издатель и напечатает его повести и рассказы в своём российском издательстве. Они того стоят.

Когда-то Борис Слуцкий посоветовал одному поэту взять псевдоним. Фамилия, по мнению Бориса Слуцкого, была не слишком поэтичная и явно еврейская, что в условиях латентного, но мощного антисемитизма в советской издательской практике создавала поэту ощутимые сложности. Поэт отказался. Борис Слуцкий пожал плечами: «Ну, если Вы собираетесь играть без ферзя…» Поэт сыграл и выиграл. Тот писатель, о котором я веду речь, тоже играет без ферзя. Его зовут Марк Зайчик. У меня такое ощущение, что два китаиста и писателя-фантаста, Игорь Алимов и Вячеслав Рыбаков, неплохо знающие культуру русской диаспоры в Израиле, когда выдумывали беллетриста, от имени которого они писали свою «Евразийскую симфонию. Плохих людей нет», Хольма ван-Зайчика, вспомнили израильского писателя, не побоявшегося под своими печальными текстами ставить смешную фамилию – Зайчик.

В 2013 году Марк Зайчик выпустил сборник «О любви и смерти». В нём пять рассказов и две повести «Румынская рапсодия» об израильском рестораторе из Молдавии и «Жизнь прекрасна» о советском инженере Кравте, пытающемся войти в литературу. Попросту говоря, он пытается напечатать всё то, что он пишет. Вот эта повесть и короткий последний рассказ «Памяти прощёного человека» понравились мне больше всего. Я сейчас редко плачу над художественными произведениями, но над «Памятью прощёного человека» всхлипнул и даже детям и жене прочёл вслух, сдерживаясь, чтобы не всхлипнуть. Что до «Жизни…», которая прекрасна, то тут не всхлипнешь. Очень жёсткая, суровая повесть. Причём охват у неё – романный. От заводской жизни до интеллигентской; от писательской среды до среды бандитской. Пересечение этих сред изображено с подкупающей убедительности. И самое главное – интересно читать. Когда-то Твардовский сказал Юрию Трифонову: «Хорошая проза должна тянуть…» Именно это слово подходит к прозе Марка Зайчика, тянет. Хочется узнать, что станет с инженером Кравтом; с бывшим советским поэтом-песенником, а потом «отъезжантом» Аликом; с сыном советского академика, ставшим бандитом, Стасом; даже в полной мере отвратительный Толик вызывает интерес, а в какой-то момент даже сочувствие. Правда, гадливое.

«Прекратите, Толя, прекратите немедленно, – сказал Кравт глухо.

– Не прекратю, – запинаясь, выговорил Казган, – ни за что не прекратю. Не прекращу никогда. Простите меня Илья Семёнович.

Он искренно горевал на своих костылях. На колени Толик встать не мог из-за гипса. К тому же он дрожал. Но он был, конечно, на коленях. Весь он был на коленях, вся суть, вся плоть, весь его дух, всё ползло вокруг Кравта, извиваясь и дрожа. (…)

Кравт отчётливо вспомнил, как Толик бил его кулаком согнутой в локте руки, что было с ним после этого, как он подпрыгнул вверх от удара и приземлился обратно на землю. (…)

– Мне плохо будет, если Вы не простите. Это поручение, требование, Илья Семёныч… – хныкал Толик. Рубашка его была мокрой у ворота.

– Прощаю я тебя, прощаю, – ненавидя себя, сказал Кравт».      

Собственно, одна из тем этой замечательной повести – столкновение изломанного «достоевского» мира с миром чётких истин Ремарка, Хемингуэя, Камю. Да – да, нет – нет. Потому-то Кравт, точно и честно описывающий окружающий его мир, сторонящийся политики, и не может понять, почему его не печатают? Потому-то ему и не могут объяснить причину его не-печатания. А дело в саднящей сухости взгляда, в точности описания без надрыва и лиризма. Недаром любимый писатель Кравта, подозреваю, что и Зайчика – Альбер Камю, мастер сухого описания, «нулевого градуса письма».

По контрасту здесь следует написать об антиподе Марка Зайчика и его прозы о Ксении Букше и её книге «Завод «Свобода»». Ксения Букша начала печататься в издательстве Александра Житинского «Геликон Плюс», когда ей едва только исполнилось 16 лет. Марк Зайчик – огромный, сильный мужик под два метра. Ксения Букша – хрупкая, белокурая женщина. Проза Марка Зайчика подчёркнуто спокойна, едва ли не фотографична, даже если он выдумывает. Проза Ксении Букши – нервна, скороговорочна, фантастична, даже если она работает на документальном материале. «Завод «Свобода»» стоит – ей-ей – сравнить с «Жизнь прекрасна», потому что материал, в общем-то, тот же: завод, заводская жизнь, но какова разница во взгляде. Отстранённом и остранённом у Марка Зайчика. Пытающимся войти внутрь и изнутри увидеть описываемую жизнь у Ксении Букши.

Здесь любопытный психологический парадокс: Марк Зайчик на заводе работал. Поэтому взгляд у него отстранённый и остранённый. Ксения Букша на заводе не работала, а ходила по нему, беседовала с людьми, поэтому взгляд у неё не извне, а словно бы изнутри. Поэтому она и вовсе отказывается от собственной авторской речи. В её разбитом на небольшие главки-новеллы романе говорят безкавычно, порой сливаясь так, что не разберёшь, чей голос отзвучал, а чей слышен сейчас. Почему она так поступает? Почему использует такой приём? Потому что она фиксирует … поток сознания завода «Свобода», как если бы этот завод был живым существом.

На самом деле, если перечесть эту книгу второй раз, а, коли вы вошли в её мир, поймали её ритм, то прочтёте вы её в один дых, тянет, затягивает, так вот, ежели прочесть эту книгу второй раз, то станет заметно, что главные в ней герои отнюдь не пролетарии, но … руководящая верхушка, предпоследние и последние капитаны советской индустрии. Это им, их трагедии посвящён роман Ксении Букши. Роман ли?

Ксения Букша кроме романов повестей и рассказов пишет стихи и переводит польские стихи. Она внимательно к звучанию слов. «ЗавОД «СвобОДА»» - она сознательно спрятала в заглавие обозначение жанра. Это не роман, это – «ОДА завОДУ «СвобОДА». Нервная, скороговорочная, достоевская. Вернее, ода его директорам, названным (поскольку завод секретный) буквами латинского алфавита. Чего стоит один только монолог директора NN 90-х годов: «Дует горький предвесенней свежестью из форточки. NN, ещё раз, чётко и внятно: я не буду делить «Свободу». Да, но все предприятия девятого главка уже акционированы? Акционированы. И на всех пролилась кровь. Неужели оставить «Свободу» в руках государства? Мы не ослышались, государства? Вот этого, которое ничем не отличается от нас, братков? Они те же братки, кореш. Ты не знал, что всю жизнь работал на братков? Может быть, NN, ты коммунист, как этот ваш начальник цеха, Пал Палыч Р., который до сих пор носит у сердца партбилет? Ты хочешь и дальше лизать им ж…, а взамен получать то, что получаешь сейчас, - ноль заказов? Сколько месяцев не жрали твои рабочие? Ветераны труда, которые отпахали на это государство по полвека? Их предали. И тебя предали.

Всё так. Они не жрали полгода. Государство врёт и предает. Но сделки не будет. И это не государство не отдаёт «Свободу». Это «Свобода» выдаёт государству кредит. Длительный. Беспроцентный. Мы готовы ждать и работать столько, сколько понадобится (…) У нас есть директор NN, бывший блестящий учёный, который не по своей воле залез в эту мясорубку; вечно ошибающийся, слабый, слишком мягкий, не дотягивающий, сваливающий ответственные решения на подчинённых. Но разбазарить «Свободу» я не дам».

На самом деле, если читатель перечитает «Завод «Свобода»» в третий раз (а текст того стоит), он обнаружит очень интересный социологический факт, пусть и зафиксированный лиро-эпически. Главные положительные герои «Завода «Свобода»», его директора, ведут себя, как … идеальные (подчеркнём – идеальные) помещики времён крепостного права. И относятся к ним работники завода, как идеальные крепостные к идеальному хозяину, к отцу родному. С восторгом рассказывают, как давали им в принципе не-выполняемые задания, а они их выполняли! Домой не приходили, а выполняли: «Полпути на троллейбусе проехали, я последний пассажир. Рядом с Пискарёвским кладбищем троллейбус останавливается. Всё, говорит водитель, вылезай, вон здесь развернуться можно, я до кольца дальнего не поеду. Я: а как же? Он: а как хошь. Четверть второго утра. А мне назавтра на завод. И до дома ещё километров семь. Погода, октябрь, холодно, ветер, дождь со снегом. Что делать? Пошёл напрямик через кладбище. Иду и вдруг чувствую, что дальше не могу. Хорошо, лавочка рядом была. Лёг, капюшон натянул на глаза, всё. Мысли, что замёрзну не было. Лёг и отрубился. (…) Потом проснулся, вскочил со скамейки, хватаю воздух ртом, Оказалось, пока я спал, снег посильнее пошёл и всего меня засыпал. Не проснулся бы – превратился бы в эскимо. А проспал-то всего два часа. Но спать не хочется. Пошёл обратно на проспект. Троллейбуса дожидался час. И – на завод, в цех. И вот странное дело, с тех пор спать не хотелось, вообще. Весь месяц. Жене только звонил, как дела там. Спал каждую третью ночь, и то по два-три часа. (…) Спустя полгода, в мае, наш начальник цеха В справлял 50-летие на площади Восстания, в гостинице «Москва». (…) Нам всем расписали тосты (…) Пока до меня очередь дошла… Как ни старайся пить по чуть-чуть, но тридцатый тост, сами понимаете. Мне потом рассказали. Директор N толкнул под бок нашего начальника В и спрашивает: а это кто такой вообще? А В ему, оказывается, отвечает: а, этот? Это F, который собрал четыре «Мимозы» за тридцать дней. Вот такие вещи добавляют в кровь перцу!»

А почему они так относятся к своему директору? Потому что он и в самом деле – отец родной. И если над его работниками нависнет беда, он – прикроет. Если длань государства будет готова обрушиться на заводчан за невыполненный заказ, хотя заводчане ни причём, просто, крайнего найдут, директор – защитит: «Но N и не думает никого четвертовать. Я, Вы знаете, в войну был директором совсем другого завода. Делали мы радиостанции для партизан. Ну, вы знаете, а потом я сидел. Посадили меня по Ленинградскому делу, я лес валил, на Севере. Потом был реабилитирован. Полностью. Это говорю я вам к тому, что я не боюсь. И ещё, чтобы вы знали: у меня к вам претензий нет. Я понимаю, как всё это вышло. Нам дали срок всё исправить. Но сначала нам всем нужно хорошенько отдохнуть. Иначе мы работать не сможем. Поэтому завтра мы всем коллективом в обязательном порядке едем отдыхать на Байкал. С палатками. Насчёт транспорта и кормёжки я договорился. Вот тут все обалдели. Никто не представлял, что какой-нибудь директор в подобной ситуации сможет так поступить. Не знали ещё нашего N. Приехали на Байкал, поставили палатки. Три дня выпивали, отдыхали. И только потом, как из положения будем выходить?»

Я же и говорю: идеальный помещик. Следит за своими работниками, любовно, но со строгостью. Даже пытается устроить им семейное счастье. Например, отправит профорга Танечку S вместе с главным экономистом завода О на один день в подсобное хозяйство, где разводят … форель. Отправит в служебную командировку, поскольку видит, что у Танечки и О давно, давно бы завязался роман, да вот … робкие они, интеллигентные. Пусть день вместе побудут, может, что получится? Если не получается, то это уж не вина мудрого отца завода, а беда двух интеллигентов, каковые и впрямь слишком робки и воспитаны, для открытого проявления чувств.

Более того, на свободу со своего завода «Свобода» хорошего работника директор тоже не отпустит, как не отпускает он F, собравшегося … в Антарктиду. Нечего ему делать в этой Антарктиде. И то, потом F не только что собрал четыре «Мимозы» за тридцать дней, но и начальником цеха стал. Ксения Букша по образованию экономист. Она прекрасно понимает, что такая патерналистская организация производства не очень нормальна. Опять-таки, будучи экономистом, она понимает, что выход из этой «не-очень-нормальности» предопределён быть тоже не очень нормальным, болезненным, катастрофическим, но … сердцу не прикажешь. Ей нравятся директора завода «Свобода» и их верные работники. «У нас домичек был в Тайцах… Конечно, приходилось и печку топить, и ребёнка каждый день в школу, из школы, и тогда ж ещё очереди, ничего вообще не было… Конечно, в чём-то было очень тяжело, сейчас как подумаешь и вздрогнешь. Но, знаете, ведь любую жизнь можно представить как несчастную. Если постараться, мою жизнь можно знаете как рассказать?! Я прямо сама разрыдаюсь, и вы разрыдаетесь. Но зачем мне это спрашивается? Работа была очень любимая. Шеф, он же такой, он все жилы вытянет! Я имею в виду А. Его все в ОКБ звали Шеф. А нам интересно, мы весело работали. Придёшь домой, суп варишь, а в голове мысль: как лучше сделать. Ложишься спать, а под подушку кладёшь блокнот с ручкой. Засыпаешь, а тут приходит идея. Выхватываешь блокнот, записываешь – и спокойно спишь». Сами видите, гимн, ода людям труда.                 

Ерёмин М. Стихотворения. Кн. 5 – СПб., «Пушкинский фонд», 2013 – 48 с. Доступно в РНБ: 2002-4/14228.

Зайчик М. О любви и смерти. Рассказы. – Тель-Авив, Издательский дом Beit Nelly Media, 2013 – 320 с.

Букша К. С. Завод «Свобода». – М.: ОГИ, 2014 – 240 с. Доступно в РНБ:   2014-3/3641.                      

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018