004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
21 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 13.

В Петербурге живёт один из лучших прозаиков России. Виктор Топоров, редко кому раздававший похвалы (и тем его похвалы ценнее) и вовсе не разделявший либеральных убеждений этого прозаика (и тем его похвала объективнее), однажды назвал этого писателя «золотым пером России». Мне чужд этот метафорический стиль, но здесь не могу согласиться. Среди всех современных писателей русский язык у Самуила Лурье, а речь о нём, лучший.

В 2014 году был переиздан его документальный роман «Литератор Писарев». У книг есть своя судьба, сцепленная с судьбой их авторов. Первая часть «Литератора Писарева» была опубликована в журнале «Нева» в 1979 году, готовилось книжное издание. Но в том же году в Рукописном отделе нашей библиотеки был арестован историк, друг Самуила Лурье, Арсений Рогинский, собирающий материалы для неподцензурного альманаха «Память» (потом «Минувшее»). Органы госбезопасности требовали от Лурье оговора Рогинского. Он отказался. Печатание в журнале «Звезда» «Литератора Писарева» прекратили, набор готовой книги рассыпали. Первое издание в 1987. Второе в 2014.

За прошедшее время роман Самуила Лурье не утратил актуальности, но… удивительное дело … его актуальность стала сильнее. Благородное, мужественное отчаяние, ирония, любовь к героям русской свободолюбивой культуры, ненависть к государственному насилию становится сильнее. Становится слышнее житейский, не сформулированный, но явственно слышимый внимательным читателем вопрос: «Почему при каждом повороте колеса истории в России, после каждой эры реформ, после надежд на человечное обновление общества вместо наступления Ренессанса наступает тупая, наглая, циничная реакция?»

Самуил Лурье говорил, и не раз, что хотел бы написать историю русской литературы, как роман. С сюжетом, с фабулой, с запутанными отношениями между героями, с характерами. Надо сказать, что у него и получился роман. Настоящий роман. Причём такой, по прочтении которого становится ясно, что Достоевский и Лесков ничегошеньки не выдумывали в своей беллетристике, а давали едва ли не фотографический слепок современного общества, ибо роман-то у Лурье – документальный. Точный.

Год тому назад у Лурье вышла замечательная книга, совершенно несправедливо обруганная узкими специалистами-пушкинистами: «Изломанный аршин. Трактат с примечаниями». В самом деле, трактат… Она о Николае Полевом, драматурге и журналисте, начала XIX века. Когда-нибудь (и я наверняка доживу до этого времени) две эти книги «Литератор Писарев» и «Изломанный аршин» выйдут в серии «Литературные памятники» с хорошими примечаниями и большой вступительной статьёй о Самуиле Лурье. Получится удивительная трилогия: «Судьба литератора в России». И обстоятельства этой судьбы: цензурный беспредел, жестокость тупой, лицемерной, бесконтрольной власти, надежды на очеловечивание общества, на какие-никакие реформы, всякий раз обламывающиеся в отчаяние, верность литературе, складыванию единственно верных, честных и умных слов. Хорошо получится.

Но если сравнивать две эти книжки, давнюю, но не потерявшую актуальность, ставшую ещё интереснее, и новую, недавно вышедшую, станет очевидна их разность. «Изломанный аршин» – нервнее, лиричнее. Не роман ни в коем случае. Лирическое исследование. Именно исследование с чертами и памфлета, и чуть ли не лирического стихотворения в прозе. Рассуждение о пушкинском стихотворении «К вельможе», которому посвящена целая глава в «Изломанном аршине» – непревзойдённый образец стиховедческого анализа. А вот «Литератор Писарев» (повторюсь) – роман. Настоящий, реалистический роман. Документальный.

Добросовестно изложена вся биография Дмитрия Писарева. Воспитание в помещичьей семье среднего достатка. Учёба в университете, попытка грызть гранит науки, но… талант Писарева не для того был приспособлен, бывают разные таланты, ведь так? Первые, критические статьи. Безответная влюблённость в двоюродную сестру, сироту, с детства воспитывающуюся в семье Писаревых. Избиение женихом этой дамы. Прокламация, написанная от отчаяния, от бессилия при виде того, как студентов Петербургского университета пачками везут в Петропавловку за сходку. Арест. Заключение в ту же Петропавловку. Заступничество либерального генерал-губернатора Санкт-Петербурга, Александра Аркадьевича Суворова (внука генералиссимуса, потрясающе выписанный характер). Позволение писать статьи и получать современные журналы благодаря этому заступничеству. Писание самых сильных своих статей (потому что «доброму вору всё впору», и любые удары судьбы, обиды и унижения талантливого человека делают талантливее, но это не оправдывает тех, кто его бьёт). Четыре года отсидки (за одну фразу). Безнадёжная и безответная влюблённость в украинскую писательницу Марко Вовчок. Гибель в 28 лет во время купания в Балтийском море. Вот конспект этого документального романа.

И эпилог – мать Дмитрия Писарева, Варвара Дмитриевна, спустя 10 лет после его гибели пишет письмо Достоевскому, одному из тех писателей, чьё творчество нигилист и шестидесятник Писарев, активно пропагандировал. Достоевский попросил мать критика написать ему о сыне, прислать какие-нибудь биографические материалы. Ему это нужно для будущего романа. Варвара Дмитриевна пишет письмо, вспоминает своего Митю, тут пересказывать нечего. Это на редкость сильная, законченная, трогательная, печальная новелла. Она органична для строения книги, но новеллу эту вполне можно печатать отдельно.

Перед читателем встаёт характер. Такой характер, что, по-моему, письмо и биографические материалы, присланные Варварой Дмитриевной Фёдору Михайловичу, оказались для него полезны. Исследователи творчества Достоевского знают всех прототипов братьев Карамазовых. Дмитрий – Всеволод Соловьев, Алёша – Владимир Соловьев (нет, не теле-шоумен, он тогда ещё не родился, а великий философ)… Но мне-то кажется (после прочтения книги Лурье и письма Варвары Писаревой), что у всех трёх братьев был один прототип. Дмитрий Писарев. Потому что в самом себе он соединил все особенности всех троих братьев: и страстность, азарт, даже безумие, абсолютную житейскую неприспособленность Дмитрия, и острый, холодный ум Ивана, и святость Алёши, соединённую с таким же сильным, как у Ивана, умом.

Когда читаешь роман Лурье, эффект от изображенного им характера Дмитрия Писарева, поразительный. Особенно, если ты до этого читал его статьи. Потому что Писарев был, конечно, критик, богом данный. Он обладал главным свойством настоящего критика. Его совершенно не интересовало, что хотел автор сказать. Его интересовало, что автор сказал. Он работал с текстом и только с текстом. Виртуозно, надо признать, работал. Так вот какой характер появляется перед читателем романа Самуила Лурье: сильный, взрослый ум дан нервному, впечатлительному подростку, которого может облапошить любой провокатор, обмануть любой жулик, безнаказанно оскорбить и унизить любой хам.

Но в романе не один только характер Писарева вырисовывается. Эпизодически мелькнувший Тютчев, лёгкий, остроумный циник и карьерист, уже не забудется читателем. А если читатель читал горькие, великие стихи этого циника и карьериста: «Вот наша жизнь,– промолвила ты мне, – не светлый дым, блестящий при луне, а эта тень, бегущая от дыма», то… тем более не забудется. Даже остающиеся за текстом герои, те, что не описаны, те, чьи тексты только цитируются, врезаются в память, характерами. Салтыков-Щедрин, например, чью желчную, злую статью Писарев читает в камере Петропавловки. Становится слышен голос бывшего вице-губернатора, его интонация, и то, что им не написано, но подразумевается: «Э, ребята, куда ж вы попёрли с плетью против обуха, да на рожон. Да, вас схряпают так, что и косточек не останется… Счастье им привиделось свободного, счастливого, творческого труда, ха…»

И, разумеется, антипод и враг Дмитрия Писарева, гениальный писатель и подлый цензор, Иван Гончаров. Это одна из самых сильных удач романа. Я ведь, в отличие от настоящего критика, Дмитрия Писарева, прежде всего, ищу то, что автор хотел сказать. Потому моё восприятие книг более схематично, что ли? Но это в сторону… Вернёмся к Гончарову, антиподу Писарева. Здесь то, что автор хотел сказать, и то, что он сказал, соединены удачнее удачного. Потому что хотел-то он сказать о трагической судьбе российских литераторов. И словно услышал возражение, циничное, не то тютчевское, не то салтыков-щедринское: «А нечего переть против рожна. Сиди тихо, раз … попал. Раз угораздило тебя родиться … с умом и талантом… Пиши психологические романы в свободное от госслужбы время».

Услышал и ответил на это возражение судьбой Ивана Гончарова, у которого не получается, не выходит его роман «Художник», который просто-напросто оказывается на грани безумия из-за иссякания творческого дара. Тут ещё вопрос, кого страшнее погубили: житейски неопытного, наивного, хоть и умного Дмитрия Писарева, утонувшего в 28 лет, или осторожного и опытного Гончарова, дожившего до старости. Кстати, о Гончарове. Я давно уже изумлён таким фактом в истории советской психиатрии. В 1925-30 годах в Свердловске (Екатеринбурге) выходил журнал «Клинический архив гениальности и одарённости (эвропатологии)». Нет, этим-то я не удивлён. 20-е годы ХХ века в России были временем поразительного научного взлёта. Я удивлён вот чем, - каких только статей не было в этом журнале! О Врубеле, о Ван Гоге, о Достоевском, о Горьком, о Глебе Успенском, о Есенине, была даже статья профессора Галанта, личного друга и оппонента Фрейда, в будущем завкафедрой психиатрии Хабаровского мединститута «Кретинизм в марксизме», но не было ни одной статьи о Гончарове. Между тем его «Необыкновенная история», посвящённая тому, как Тургенев окружил Ивана Гончарова шпионами с тем, чтобы они воровали гончаровские… замыслы, ярчайший пример мании преследования. Ну, наверное, напишут ещё. Материал для написания статьи «Мания преследования в жизни и творчестве Гончарова» есть. Богатый материал.

И тут я перехожу к следующей книге, которую тоже можно считать романом, хотя написана она не как роман и написана не беллетристом, а исследователем. Исследователем, на мой взгляд, гениальным. Своеобразным. Потому что он гневен и пристрастен, что, казалось бы, не должно быть свойственно исследователям, архивистам, историкам. «Без гнева и пристрастия» – так заповедал им Тацит. Исключения лишь подтверждают правила. Гневный и пристрастный архивист, но… вот тут должно быть большое «НО»… чрезвычайно добросовестный. Если нравящийся ему Паустовский всё же написал один сталинистский рассказ, то он этот рассказ непременно упомянет. Если не нравящийся ему Гранин всё же воздержался при голосовании за исключение Солженицына из Союза писателей, то он и об этом напишет.

Пора назвать и этого исследователя и эту книгу. Тем более что нашей библиотеке он не чужой. Это Михаил Золотоносов. А его книга – «Гадюшник». Протоколы партсобраний Союза писателей с 40-х по 60-е, обильно и добросовестно прокомментированные. Разоблачительные эти документы Золотоносов с боями выбивал из архивов, прочно стоящих на страже государственной тайны. Например, такой: сколько доносов и на кого написал писатель Мирошниченко в бытность свою секретарём парторганизации Ленинградского союза писателей. Это, конечно, главная государственная тайна. Михаилу Золотоносову пришлось выдержать несколько судов с архивами в ходе… научного исследования. Вот за это и любят русскую интеллигенцию во всём мире. Ни один западный исследователь не выдержал бы такого прессинга. Просто занялся чем-нибудь другим. Но Михаил Золотоносов не из таких. Опять же нашей ли библиотеке этого не знать?

Здесь есть одна особенность исследователя Золотоносова. Может, даже и неприятная. Кроме всегдашней готовности к бою, а, говоря по-житейски, к скандалу, у него ещё есть нормальная для исследователя избранного им объекта исследования, но пугающая… небрезгливость. Он… ассенизатор нашей культурной истории. Он готов нырнуть в такую грязь, где не бывать другому. Молоко за вредность ему надо бы выдавать. В самом деле, тщательно выписывать про то, как на партсобраниях обсуждаются такие проблемы: а Берггольц пьёт, а у Кетлинской папа – царский адмирал, а Прокофьев партвзносы опять не заплатил, а писатель Мирошниченко жену смертным боем бьёт – стошнит. Золотоносова не тошнит. Он чётко и гневно описывает творческую обстановочку, в которой Евгению Шварцу удавалось писать великие сказки, а Ольге Берггольц - великие стихи.

От этого человеческая ценность того, что сделали Ольга Берггольц, Евгений Шварц, Вера Панова и многие другие хорошие писатели Петербурга-Петрограда-Ленинграда-Петербурга только возрастает. Становится понятно, из какого сора вырвались у Ольги Берггольц такие стихи: «На собраньи целый день сидела - то голосовала, то лгала… Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла? Долго с улицы не уходила, только там сама собой была. В подворотне - с дворником курила, водку в забегаловке пила… В той шарашке двое инвалидов (в сорок третьем брали Красный Бор) рассказали о своих обидах, - вот - был интересный разговор! Мы припомнили между собою, старый пепел в сердце шевеля: штрафники идут в разведку боем - прямо через минные поля… Кто-нибудь вернётся награждённый, остальные лягут здесь - тихи, искупая кровью забубённой, все свои небывшие грехи! И, соображая еле-еле, я сказала в гневе, во хмелю: «Как мне наши праведники надоели! Как я наших грешников люблю!»»

Кстати, судя по книге Золотоносова, Ольга Берггольц, как правило, не сидела на тех собраниях, где надо было или голосовать, или лгать. Она ходила только на те собрания, где можно было бы хоть что-то сделать. Когда ей показалось, что можно добиться отмены постановления «О журналах «Звезда» и «Ленинград»», она кинулась в бой, что те штрафники, «прямо через минные поля». А на ритуальные или погромные собрания она не ходила. Запивала. Когда у Михаила Золотоносова на презентации спросили: «Ваша книга называется «Гадюшник», а есть ли в этой книге хоть один положительный герой?», Золотоносов, не задумываясь, сходу ответил: «Конечно, есть. Настоящий положительный и настоящий герой. Вернее, героиня. Ольга Берггольц». Из уст такого исследователя, как Михаил Золотоносов, такое признание дорогого стоит. Недаром главу о партсобраниях, посвящённых Ольге Берггольц, он снабдил эпиграфом из дневника поэтессы: «У меня никогда не было достойных врагов. Всё какие-то шавки…» Поэт на то и поэт, чтобы подбирать единственно верные слова. Именно так, шавки.

Причём, здесь есть неожиданный поворот к современности, потому что если вы иногда смотрите телевизор, то вас, если вы молодой, думающий человек, порой охватывает брезгливое изумление: что они несут? «Разве так суждено меж людьми?» (А. А. Блок) Откуда ЭТО? Вот, возьмите книгу Золотоносова и почитайте, что несли на писательских партсобраниях… Узнаваемо до вздрога. И перетряхивание грязного белья, и вранье, и передёргиванье, и демагогия, и постоянная оглядка на начальство, такое азартное ожидание, когда начальник скажет: «Фас! Ату!» Есть традиция, есть. Чуть не написал, здоровая традиция.

Вернёмся к самой книге «Гадюшник». Я ведь назвал её романом, помните? Да, именно так, роман. Только не реалистический, а сюрреалистический, абсурдистский, что ли? Роман, в котором есть живые люди, осторожные и смелые, мудрые и фанатично верующие, разные, по-разному себя ведущие… в «гадюшнике», где им довелось оказаться, а есть жутковатые марионетки, маски, за которыми нет лица. Подлинный шедевр Золотоносова – комментарий к разбирательству личного дела главдоносчика 30-40-х годов писателя Мирошниченко. Его выгнали из КПСС в начале 60-х не за доносы, не за то, а за… получение незаконных доходов от сдачи своей госдачи (простите, за невольную рифму) дачникам, систематическую неуплату членских взносов и столь же систематическое избиение жены. В комментарии Золотоносов блестяще показывает, как Мирошниченко выдумывает свою биографию, как чуть ли не всё в ней оказывается враньем, вплоть до восторженного отзыва Ромена Роллана о первой книге Мирошниченко «Юнармия». Роллан русского языка не знал, на французский «Юнармию» не переводили. Книгу прочла русская жена французского классика, Майя Кудашева, и расхвалила прочитанную книжку своему мужу. После чего в советских газетах появилось восторженное письмо Ромена Роллана писателю Мирошниченко. Французского подлинника письма никто и в глаза не видел. Остаётся предположить, что молодая и энергичная русская жена старого французского писателя, заручившись согласием классика просто написала письмо от его имени. Почему нет? Роллан в русских делах во всём полагался на мнение своей умной жены. Почему бы не помочь молодому таланту из Советской России эпистолярным даром своей жены и своей подписью?

Это один пример бывшего-небывшего, а Золотоносов приводит массу фактов, доказывающих, что Мирошниченко просто выдумывал свою героическую биографию. Именно выдумывал, поскольку она менялась чуть ли не с каждым десятилетием. Получается, что у писателя Мирошниченко нет биографии. Она выдумана. А какая она была настоящая, поди узнай… Маска скрывает… отсутствие лица. Чем не роман абсурда? Страшный и странно-смешной. Кстати, и тут стоит напомнить вам об особенности исследовательской манеры Золотоносова. Он гневен, пристрастен и… добросовестен. Он подбирает материал и (в комментариях) не скрывает своего отношения к тем или иным людям из писательской организации Ленинграда, но поскольку он так же не скрывает и документы, то получается удивительный эффект. Романный. Герой выходит из-под контроля автора. Автор хочет сделать его отрицательным, а я вижу, что герой-то положительный.

Я вижу и понимаю, что Золотоносов терпеть не может Даниила Гранина. Недаром главу о нём называет «Премудрый Гранин». Недаром эпиграфом к ней ставит эпиграмму на Гранина, сочинённую Александром Прокофьевым, длинную, оскорбительную и не смешную. Но так же хорошо я вижу и понимаю, что кроме писательского дара у Гранина – дар политика, настоящего, пусть и литературного. Ибо политика есть искусство возможного, компромисса, отступления, даже сделки… Человек, совершающий в политике резкие, отважные действия, скорее всего – герой, но не политик. История того, как Гранин, оказавшись в руководстве писательского союза, умело сдерживал старых сталинистов и молодых черносотенцев в ситуации то скрытого, то явного благоволения власти к тем и другим – история политика, умного и осторожного.

Словом, прочитайте две эти книжки. Одну («Литератора Писарева») вы прочтёте очень быстро и даже пожалеете, что она так быстро кончилась; другую будете читать долго. Вам будет порой противно, порой страшно, порой смешно, порой печально, но скучно вам не будет. Вам будет интересно.

Лурье С. А. Литератор Писарев. - М.: Время, 2014 - 416 с. Доступно в РНБ (издание 1987 г.): 87-3/7119

Золотоносов М. Н. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями - М.: Новое литературное обозрение, 2013 - 880 с. Доступно в РНБ: 2013-7/3754

Новости
Памятные даты

Памятные даты января

 19 января празднует день рождения писатель, ученый-востоковед Вячеслав Михайлович Рыбаков (р. 1954).

 

Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018