004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
18 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 16.

Льщу себя надеждой, что кто-то читает мои заметки постоянно. Значит, сейчас будет некое «продолжение следует». В прошлом обзоре я воспел «Историю свободы: Россия» сэра Исайи Берлина. Стало быть, сейчас постараюсь елико возможно восхвалить его же «Историю свободы: Европа». Этот том может быть так же интересен русскому образованному читателю, как и «российский», но по другим причинам. Первый том интересен потому, что на знакомые и привычные нам явления человек смотрит с непривычной нам точки зрения. В общем, все мы знаем про либерализм Тургенева и про народническую идеологию, про анархизм Бакунина и анти-буржуазность Герцена, про историософию Льва Толстого и христианство Бориса Пастернака, интересно, как всё это опишет английский лорд, родившийся в Риге. Случай со вторым томом иной. Исайя Берлин описывает явления нам незнакомые. Прото-фашизм Жозефа де Местра, историческую концепцию Джамбаттиста Вико, ранний немецкий национализм, либерализм Джона Стюарта Милля и консерватизм Эдмунда Бёрка.

Более того, когда он берётся описывать и анализировать то, что вроде бы нам знакомо: например, историю и идеологию I и II Интернационалов, то посмотрим правде в глаза: Маркс и Бебель, Энгельс и Жорес едва ли не дальше от нас, от нашего ментального мира, чем Жозеф де Местр или Фридрих Ницше. К сожалению. Кстати, насчёт вот этой последней статьи в сборнике про Интернационалы. Я едва только начал читать её, как сразу подпрыгнул от сработавших ассоциаций. В первых же строках своего эссе Берлин сообщает, что первое заседание Международного Товарищества рабочих (Первого Интернационала) состоялось в Лондоне, в помещении церкви святого Мартина.

Первое: специально или нет европейские эмигранты-социалисты подбирали себе помещение неизвестно, но если случайно надыбали себе помещение с таким именем, то … «случайность – логика фортуны» (В. В. Набоков), ибо чем славен святой Мартин? Иконография его какая? Правильно. Это рыцарь, который, увидев нищего, вынул меч, отрезал половину своего плаща и отдал нищему. «Делиться надо», – это инстинктивный лозунг любого социалистического движения. И, в общем, для меня в этом есть некая неопровержимая, человеческая правота любого социалистического движения. Ибо ни один яростный и принципиальный социальный дарвинист не убедит меня в том, что тезис: «Каждый человек на земле имеет право есть» – неверен и несправедлив.

Но есть и второе, более интересное. Всякий, кто читал одну из самых великих книг ХХ века «1984 год» Джорджа Оруэлла, помнит лондонскую церковь святого Мартина. Она в этом романе становится знаком и символом… предательства. Вряд ли автор первого в Англии романа о рабочем классе «Дорога на Уайган», солдат троцкистских военных частей в Каталонии, получивший пулю в горло от испанских фашистов и чудом ушедший от сталинистских ищеек после разгрома каталонской троцкистской организации POUM, не знал историю международного рабочего движения. Конечно, церковь святого Мартина, с которой связано предательство, измена, выбрана Оруэллом не случайно. Это такой непроговоренный, но внятный упрёк сталинистам. А ведь вы предатели. Вы предали I Интернационал и международное рабочее братство.

Не могу не рассказать ещё об одной ассоциации и (одновременно) посетовать на современных редакторов серьёзных книжек. В тех же первых строках своего эссе Исайя Берлин задаёт риторический, эффектный вопрос, мол, кто помнит сейчас всех создателей Первого Интернационала, кроме Карла Маркса? Перечисляет фамилии. В самом деле, фамилии (мне, по крайней мере) не известные. Вот здесь редакторы русского издания должны были бы сделать сносочки и дать краткие биосправочки. Тем более, что в глаза бросается одна фамилия: Бобчинский. Всякий, кто читал «Ревизора» Гоголя помнит великую просьбу Петра Ивановича Бобчинского, такую человечную, такую … понятную: «Вы, когда будете в Петербурге, скажите, что живёт такой Пётр Иванович Бобчинский, а то исчезнешь, как волдырь на воде…»

Разумеется, я заинтересовался, кто этот Бобчинский – один из организаторов I Интернационала, исчезнувший, как волдырь на воде, в точности по словам своего выдуманного русским гением однофамильца. Да нет, знаете ли, не исчез. В Польше он не исчез. Потому что он, конечно, не БОбчинский. Он – Константы БобчИнски. Уроженец галицийского города Стрый, участник венгерской революции 1848-1849 годов, участник польского восстания 1863 года, да, один из организаторов и руководителей I Интернационала, в конце жизни вернулся в Австро-Венгрию, стал депутатом галицийского парламента, работавшего во Львове (тогда Лемберге). Австро-Венгрия хоть и отсталая, но Европа. Это ж не … русское море, в которое должны слиться все славянские ручьи, а то не дай бог, оно иссякнет. Это страна, в которой работал украинский университет (в том же Львове), украинские издательства. Украинцы избирались в местный парламент во Львове так же, как и поляки. Но это в сторону, в сторону. Ассоциации и аналогии вещь опасная, об этом меня всегда предупреждали.

Возвращаюсь к книге Исайи Берлина. Строго говоря, она должна была бы быть названа так: «История свободы и её врагов». Ибо самые лучшие, самые яркие статьи в ней посвящены именно врагам свободы. Принципиальным, яростным, талантливым, остроумным, парадоксальным, образованным, таким, как уже упоминаемый мной Жозеф де Местр. Не чужой для нас, для россиян, человек. Долгое время он жил в Петербурге. Был послом Сардинии в России. Наполеон захватил королевство Сардинию, так что королевства не было, а послы были, в том числе, и посол при императорском дворе в Петербурге, де Местр. Кстати, брат его Ксавье де Местр, некоторое время был гувернёром в семье Пушкина. Нарисовал совершенно очаровательный портрет мамы Пушкина, Надежды Осиповны. Когда родился Саша Пушкин, «мусье прогнали со двора…» Свечку не держал и «после того», не означает «вследствие того», но «кто знает, дорогой Ватсон, кто знает…»

Вернёмся к Жозефу. К его не чуждости русской культуры. Многих русских дворян и (главным образом) дворянок убеждённый католик, де Местр сманил в католицизм. Самое главное, задушевное его произведение, вышедшее посмертно, называлось «Петербургские вечера». Толстой в «Войне и мире» пробросом описывает изящного, остроумного графа, чьи книги он внимательно читал. А почитать книги этого «Вольтера реакции» стоит. Или, по крайней мере, прочитать анализ его текстов с обильными из них цитатами в статье Исайи Берлина «Жозеф де Местр и истоки фашизма». Чем читать и слушать пургу эпигонов, Льва Гумилёва, Дугина, Проханова, не лучше ли обратиться к первоисточнику?

Мысль де Местра чрезвычайно проста. Человек – существо греховное, злое, падшее, подлое. Единственно, что не даёт ему оскотиниться, это – власть и религия. Поэтому столпы общества – король, священник, палач. Ох, какую оду палачу пропел изящный светский остроумец, шармёр и дамский угодник. Две страницы цитаты – но это надо читать. Такое бесчеловечное эстетство надо знать. Поклонение власти как таковой у де Местра не знало пределов. Любая власть – божественна, если она – власть. Для него и революционный террорист Робеспьер, и революционный диктатор Наполеон – великие государственные деятели, коль скоро они спасли державу от распада. Террором? Войнами? Правильно! А чем ещё спасать державы? Не правами же человека… Самое ненавистное для де Местра понятие. Что это за человек такой, у которого есть какие-то права? У этой злобной скотины никаких прав быть не может, только обязанности: повиновение, дисциплина, Ordnung по-немецки, regime по-французски.

Раз уж я пишу для сайта Публичной библиотеки, то не могу не заметить, что в эссе о Жозефе де Местре Исайя Берлин добрым словом поминает нашего сотрудника, Константина Александровича Острогорского. Берлин сетует на то, что де Местра всегда числили среди дюжинных реакционеров, идеологов Реставрации Бурбонов, а кем, кем, но дюжинным реакционером человек, чьи книги не просто читали, но едва ли не изучали Лев Толстой и социалист-утопист Сен-Симон, не был. Единственным исключением из общего правила Исайя Берлин считает Константина Острогорского, в 1932 году в Гейдельберге защитившего диссертацию о Жозефе де Местре, «Joseph de Maistre und seine Lehre von der hoechsten Macht und ihren Traegern» («Жозеф де Местр и его учение о высшей власти и её носителях»). С 1917 по 1920 годы Константин Острогорский работал в нашей библиотеке. О нём и статья есть в первом томе справочного издания: «Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры». Статья неточная. Надо бы исправить, если появится такая возможность.

Дата рождения указана неверно, 1896 год. Даты смерти нет. Диссертация о Жозефе де Местре не указана, в какую страну эмигрировал и где жил, не сообщено. Восполняю пробел. Может, пригодится? Константин Александрович Острогорский (1898-1984). Эмигрировал в Швецию, там и умер. Про диссертацию уже написал. Защитил в Гейдельберге, издал на немецком языке в том же году в Хельсинки. Сведения взяты из статьи священника Игоря Иванова «Новые материалы к биографии академика Георгия Александровича Острогорского» // Христианское чтение – 2012 -- № 2 – с. 119-141. Известный византинист, Георгий Острогорский (как вы догадались) брат Константина Острогорского.

С удовольствием перехожу к следующей книге, которую не знаю, как и разрекламировать. Потому что из всех прочитанных мной за недавнее время книжек, эта понравилась мне больше всего. Я читал её взахлёб, как детектив. Объяснить, почему что-то очень понравилось, почти невозможно. К тому же здесь подключается вполне естественное для интеллигентного человека: где у меня основания полагать, что то, что очень, очень понравилось мне, понравится другому? Тем более, что книга-то вовсе не детектив. Это – переписка Эдмунда Уилсона и Владимира Набокова за 1940-1971 годы. Два очень образованных, очень умных и остроумных, очень талантливых, либеральных интеллигента обсуждают друг с другом бытовые, финансовые, политические, эстетические проблемы.

Один – американский интеллигент, другой – русский, становящийся американским. Они спорят друг с другом, подкалывают друг друга, помогают друг другу. Тут пальма первенства принадлежит Эдмунду Уилсону. Он прекрасно знает и издательский, и журнальный, и академический мир Америки. Он очень любит Набокова-писателя, Набокова-филолога, да и к Набокову-человеку он прекрасно относится, что значительно сложнее, видно по письмам, какой Владимир Владимирович при всём его обаянии был непростой человек. По письмам видно, что помощь Уилсона Набокову была очень велика. Видно, как дорожит Набоков бескорыстными, деловыми советами своего американского друга.

Даже это интересно: быт интеллигентов в условиях устоявшегося рыночного общества, как они ищут работу на разных кафедрах разных институтов, как договариваются с издателями и редакторами, как отбиваются от судебных процессов, если какой-нибудь идиот подаст на какую-нибудь их книгу «за оскорбление морали», ну или там чувств верующих. Всегда и везде ведь найдётся идиот, которого не то, что «Лолита» Набокова или «Округ Геката» Уилсона, а «Чипполино» Джанни Родари оскорбит.

Тут надо учитывать то, что и Уилсон, и Набоков – писатели, поэтому всевозможный бытовой материал, которым они делятся в письмах, такая разминка пера перед беллетристическим рывком. Поэтому в письмах Набокова можно заметить намётки сцен из «Пнина», «Лолиты» или «Других берегов». С «Другими берегами» особая статья. Здесь не быт, здесь довольно серьёзный идеологический спор. Идеологический и политический. Уилсон – левый американский интеллектуал. Он заворожен «великим социальным экспериментом» на востоке Европы, в России. Набоков пытается растолковать ему кое-какие протори этого эксперимента. Обращается к истории своей семьи. Потом эти «растолкования» превратятся в целые главы в мемуарах Набокова.

В отношениях Набокова и Уилсона имеется одно любопытное, парадоксальное кви про кво. Скорее со стороны Уилсона, чем Набокова. Уилсон полагает, что его друг – сноб и аполитичный эстет, ничего не понимающий в политике и социальных вопросах, зато прекрасно разбирающийся в искусстве. Всё ровно наоборот: Набоков изо всех сил старался казаться аполитичным эстетом и снобом. Он не просто интересовался политикой и социальными вопросами. Он очень хорошо в них разбирался. Что же до искусства, то, как ни удивительно это звучит, эстетический диапазон Набокова был очень узок. В искусстве Уилсон лучше, а в политике и социальных вопросах хуже.

Достаточно прочесть один отрывок из письма Набокова от 18 июля 1941 года, чтобы понять, это писал совсем не аполитичный и совсем не эстет:

«Почти 25 лет русские, живущие в изгнании, мечтали, когда же случится нечто такое – кажется, на всё были согласны, – что положило бы конец большевизму, например, большая кровавая война. И вот разыгрывается этот трагический фарс. Моё страстное желание, чтобы Россия, несмотря ни на что, разгромила или лучше, стёрла Германию с лица земли вместе с последним немцем, сравнимо с желанием поставить телегу впереди лошади, но лошадь до того омерзительна, что я не стал бы возражать».

И совсем не аполитичный эстет может в апреле 1943 года написать такое стихотворение: «Каким бы полотном батальным ни являлась / советская сусальнейшая Русь, / Какой бы жалостью душа ни наполнялась, – / не поклонюсь, не примирюсь // со всею мерзостью, жестокостью и скукой / немого рабства; нет, о нет – / ещё я духом жив, ещё не сыт разлукой, / – увольте, – я ещё поэт!», – да ещё снабдить эти патетические стихи таким чуть насмешливым и печальным комментарием: «Говорят, Керенский прослезился, когда ему показали эти стихи. Моя маленькая поэтическая импровизация ходила в «тайных» списках среди русских социалистов в entourage Керенского, возвращая им давно забытый трепет, который они испытывали при царизме, когда они распространяли «запрещённые стихи», – пока наконец один из этих социалистов не напечатал это стихотворение анонимно в «Социалистическом Вестнике», представив его (в конце антисталинской статьи) в той особой ритуально-осторожной манере, в какой полвека назад распространялись рукописи революционных стихов. Отсюда следует два замечательных вывода: 1) такие благородные гражданские стихи являются общественным достоянием и 2) имя автора не раскрывается, дабы его не сослал в Сибирь (или на Лабрадор) президент Рузвельт. Если ты знаком с внешним обликом, milieu и стилем русского либерального публициста 1845-1945 годов, то ты оценишь тонкий юмор ситуации».

В общем, мне было интересно читать переписку двух интеллигентов. Книга кончается печально. Уилсон и Набоков поссорились. В слишком разных мирах оказались американский левый интеллектуал и автор всемирно известного бестселлера. А были когда-то в одном.

Берлин И. Философия свободы. Европа. – М., Новое литературное обозрение, 2014. – 448 с.  Доступно в РНБ: 2014-5/1568.

Набоков В., Уилсон Э. Дорогой Пончик. Дорогой Володя: Переписка. 1940-1971. – М., КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2013. – 496 с. Доступно в РНБ: 2013-5/8417.

Новости
Памятные даты

Памятные даты января

18 января празднует день рождения соредактор журнала «Звезда», литературовед, литературный критик Андрей Юрьевич Арьев (р. 1940).

 

Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018