004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
21 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 18.

Давно не писал о беллетристике. Как таковой. Выдуманной истории, рассказанной интересно. Хорошим, правильным языком. И чтобы читать было уютно, чтобы не корежиться от неуюта и холода жизни. Есть ведь такая функция искусства: спрятаться в норку. Многие эту функцию искусства презирают. Мол, сладкое враньё. Я тоже презирал до поры, до времени, покуда не посмотрел один из самых умных фильмов мира: «Такую чудесную жизнь» Френка Капры. Манифест голливудского киноискусства. Будто Френк Капра хочет сказать, да и говорит: «Парни (бойс), вы чего думаете – я не могу чернуху снимать? Да как не фиг делать – вам это надо? Вы этого всего не знаете? А для чего мне это делать? Чтобы вы после моего фильма пошли и повесились? Зачем? Может, мне лучше хлопнуть вас по плечу и сказать: держитесь, парни, всё будет нормально…»

Как там в моей любимой песне моей любимой современной группы «Рабфак» (стихи Александра Елина): «Тебя вечно куда-то пытаются впрячь, то убейся – кричат, то – убей, но когда тебе на ногу выкатят мяч, ты не парься, а просто – забей». Странно, но именно эта песня подчёркнуто брутальной, грубой группы звучала у меня в ушах, когда я читал одну из самых нежных, самых женственных книг, когда-либо мной читанных: «Ганнибал Квашнин» Софьи Синицкой. Может, по контрасту? Нет, причина другая. Одна из ведущих тем этой импрессионистической, джазовой (недаром главный герой повести – гениальный джазовый музыкант, русский негр, Ганнибал Квашнин) книги та же, что и в песне «Рабфака»: не парься, забей. Потому что если ты талантлив, если у тебя есть Божий дар, ты вырулишь из всех неприятностей, неудач и передряг. Тебе выкатят на ногу мяч, и ты … забьёшь.

Больше похоже на заклинание. Но искусство оно ведь имеет связь с магией. Древнюю и неоспоримую связь. По всему видно: лучше заклинать и выкликать Добро, чем Зло. Зло оно – отзывчивее, быстрее выползает на свет божий. А то все критики прямо-таки заахали и заохали, когда бывший охранник Захар Прилепин в повести «Санькя» описал русский бунт, бессмысленный и беспощадный в каком-то провинциальном русском городке; с вдохновенным пафосом рассказал о том, как одуревшие от безденежья и безработицы люмпены захватывают административные здания и как бессмысленные и беспощадные бунтари потом героически гибнут… Ахти, господи, завопили критики, новый Горький явился! «Улыбнулись зубасто, выпили легко!» – и пошли шмалять во всё, что движется. Пророческая книжка получилась у Захара Прилепина. Талантливый человек, что тут скажешь…

Софья Синицкая тоже талантлива. Кто-то скажет, прочтя её повесть: «Дамское рукоделие…» А по мне лучше дамское рукоделие, чем мужское рукоблудие, прикидывающееся сверх-мачизмом. «Широким шагом, раздирая ботинками травяной ковёр, шли они с Колей вдоль речки Красненькой, несущей свои вонючие воды к Маркизовой луже. В бензиновых пятнах плыли ондатры. На топких берегах сидели лягушки – неподвижно, поводя лишь глазами, как старухи на скамеечках. По стволу поваленной ивы Коля с Ганей перебрались через речку и вступили в обширные пустыри Угольной Гавани.

Это было удивительное, сказочное, таинственное место. По заброшенному, заросшему полевыми цветами железнодорожному пути Ганя с Колей дошли до сверкающей синим яхонтом финской воды. Вдоль заболоченного берега раскинулось огромное кладбище кораблей. Над ним с пронзительным криком метались чайки. По пояс, по горло в воде стояли забытые гиганты. Ветер влетал в железные остовы, и гиганты скрипели, гудели, пели моряцкие песни, вспоминали былые деньки. На ржавых корпусах росли деревья, из щелей торчали пучки жёлтой травы. У самого берега подъёмный кран завалился набок. Он вытянул длинную шею навстречу закатному солнцу, на его морде гнездились птицы».

Очень ленинградская, петербургская книжка. При том, что ареал описания Петербурга ограничен. Совсем нет центра. Есть Васильевский остров и автовская окраина. Что совершенно верно – душа Петербурга не на Невском, не у Зимнего, не на «брегах Невы». Это – декорация. Гениальная, но … декорация. Душа Петербурга на окраинах, прилепившихся к морю, на Васильевском, в Коломне, на Петроградке.

Очень патриотическая книжка, что для меня не плюс. Знаете, человек очень зависит от того, что прочитал в детстве и отрочестве. В детстве и отрочестве я читал Гюго «93 год», «Человек, который смеётся», «Отверженных» и протоколы партсъездов с Пятого по Четырнадцатый. Дальше читать было бессмысленно, дальше началось ритуальное завывание про победы и одоления. Так что меня ура-патриотической демагогией не обморочишь. Какой другой, может, и обморочишь, но не ура-патриотической. Я запомнил: «Для нас, коммунистов, вопрос патриотизма – вопрос третьестепенный» (В. И. Ульянов/Николай Ленин).

Но, коль скоро патриотизм соединяется с гуманизмом, вай нот? Почему нет? Ибо другая, не менее важная, не менее заклинательная тема повести – тема России. Ибо действие этой повести происходит не только в Петербурге, но и в деревне Топорке, описанной с такой же любовью и таким же, как и Петербург. Как решает эту тему, тему России, Софья Синицкая в повести о сыне русской музыкантши и негра-художника, убитых пьяным хулиганьём в Автово? А вот как: Россия – страна странных, эксцентричных, часто асоциальных, но ещё часто одарённых людей. Поэтому нашу страну так любят художники, писатели, поэты, музыканты.

Всё то: страшное, отвратительное, ксенофобское, что мы видим сейчас в России, – это судороги выздоровления от чумы ХХ века, большевистской диктатуры (это привет мне, читавшему протоколы большевистских съездов). Страна непременно выздоровеет. Непременно, ибо люди повсюду хорошие. У каждого человека (создания Божьего) есть свой Божий дар. И у каждой страны, у каждого народа есть свой Божий дар. Не может не быть. Потому-то ставший знаменитым джазовым пианистом русский негр, Ганнибал Квашнин, чьих родителей убили русские хулиганы, в финале повести тоскует по России.

Есть писатели, которые медленно со ступеньки на ступеньку входят в литературу, медленно завоёвывают причитающееся им место. А есть писатели, которые «вонзаются в литературу, как метеор» (Ги де Мопассан – о самом себе, естественно) и сразу занимают подобающее им место. С первой их книги всем, кто умеет читать, становится понятно, с кем они встретились. К таким писателям принадлежит Михаил Кураев, большой друг нашей библиотеки. Во всяком случае, свой юбилей он отмечал в стенах Публички. И юбилей свой совместил с презентацией своей новой книжки: «Саамский заговор».

Здесь впору поговорить об особенностях этого писателя. Одного из самых своеобразных писателей современности. Тем паче, что на юбилее своём он охотно говорил об этих особенностях. Опять же… Есть писатели, которые пишут мучительно, заранее составляют план и стараются двигаться в предуказанном им самим себе направлении. Литературный труд для них именно что труд. К таким писателям принадлежали Бабель и Набоков. А есть другие писатели. Им интересно, радостно писать. Они принимаются за писание, не зная, куда их вырулит, куда их вынесет.

К таким писателям принадлежит Михаил Кураев. Он и сам об этом говорил, мол, когда я принимаюсь работать, я не знаю, чем закончу книгу. И, только закончив книгу, я понимаю, о чём я написал. Как ни парадоксально, но как раз второй тип писателей менее всего склонен к литературной выдумке, более всего склонен к памяти и воспоминаниям. Фантастический сюжет для них (как в «Зеркале Монтачки» Кураева) не более чем подпорка для воспоминаний, для работы не воображения, но памяти.

Как правило, такие писатели очень любят своих героев. Они далеки от сатирического, жёсткого изображения действительности. Им жалко своих героев. Они и в поехавшем умом Пете, вообразившем себя милиционером, способны увидеть святого, мало что увидеть, убедительно показать читателям эту святость («Петя по дороге в царствие небесное»). Кстати, можно себе представить, как аранжировал бы этот сюжет, скажем, Салтыков-Щедрин. Чехов, например, с его холодным умом и безжалостной наблюдательностью этот сюжет аранжировал на века: «Унтер Пришибеев», называется. Кажется, никто (в том числе и сам Михаил Кураев) не замечает, что его «Петя по дороге в царствие небесное» некое возражение чеховской злой юмореске. Дескать, вот вы все смеётесь над помешанным унтером, а у него своя трагедия…

Одна из сильных сторон Кураева, связывающая его с хорошей советской литературой 60-х годов, вот в этом принципиальном постулате: «плохих людей нет». Есть уродливые социальные условия, есть невыносимый быт, но люди – природно, имманентно – они – хорошие. В этом обаяние такой прозы. В интонации рассказчика. Рассказывает хороший парень, которому можно доверять и довериться. Жизнь, о которой он рассказывает, может быть, не очень хороша, или очень не хороша, но он уж больно хорошо о ней рассказывает. И люди, попавшие в капкан этой жизни, уж больно хорошие.

Как правило, такие писатели не стремятся подвести под свои истории какую бы то ни было идеологическую или философскую или историософскую базу. Они просто рассказывают конкретные истории. Вы уж там сами под эти истории подводите, какие Вам угодно, базы, идеологические или исторические. Между прочим, поэтому у этих писателей сильней всего получаются картины, детали, эпизоды. Можно забыть из-за чего конкретно погиб Петя, отправившийся-таки в царствие небесное, и каким именно образом он (сам того не желая) спас от гибели беглого зэка, но эпизод, не имеющий отношения к главной сюжетной линии повести: Всеволод Пудовкин в номере индийской гостинице смотрит на огромного, голошеего грифа, усевшегося на подоконник, а гриф смотрит на Всеволода Пудовкина, чтобы получить, в конце концов, матом и ботинком – этот эпизод застрянет у вас в памяти.

Так и в нынешней повести «Саамский заговор» вы можете забыть все перипетии «дела» главного героя, Алексея Кирилловича Алдымова, но то, как его сын, Светозар, бродит по дому после ареста своей матери, вы точно не забудете: «Светозар вошёл в дом, и только здесь потекли слёзы. Утираясь варежкой, не раздеваясь, прошёл через прихожую в столовую, заглянул в родительскую спальню и к себе, оставляя на полу горстки не спешившего таять снега.

В доме было всё перевёрнуто вверх дном, в родительской спальне на полу оказались пустые ящики из письменного стола отца, хранившие аккуратно рассортированную переписку, рядом вываленные простыни и наволочки, из платяного шкафа прямо на пол были брошены мамины кофточки, лифчики, ночные рубашки… Даже матрац с кровати был сдёрнут, словно там происходила какая-то борьба. В столовой все сидения стульев и кресла были проткнуты насквозь вместе с мягкой обивкой. Буфет стоял нараспашку, а часть столовой посуды неровными стопками возвышалась на полу.

Светозар ходил по дому в уличной куртке и ушанке, будто это был уже не их дом, а то ли проходной двор, то ли кусок улицы. А когда вспомнил, что надо раздеться, тут же почувствовал озноб, в доме было студёно, хотя все форточки были закрыты. Открытой нараспашку осталась входная дверь, о которой паренёк, ошеломлённый происшедшим на его глазах, просто забыл. У крыльца стояли две уличные собаки, с недоумением склонив чуть набок головы, они смотрели на открытую дверь, не решаясь войти без особого приглашения. Увидев появившегося в дверях Светозара, обе завиляли пушистыми хвостами, выказывая готовность к дружескому общению. Впрочем, та, что была побольше, рыжая с обвислыми ушами, вдруг села на снег и начала яростно вычёсывать блох, виновато отвернув острую мордочку в сторону. Вторая подвинулась к крыльцу, надеясь на что-то хорошее. Светозар закрыл дверь».

Вот эти вот две собаки, заглядывающие в дом после разгрома, учинённого храбрыми борцами за укрепление властной вертикали, это то, что не забудется. Про такие вещи в прозе Фёдор Достоевский (большой мастер ТАКИХ вещей) писал: «Да, знаете ли вы, господа, как иной деталью можно оцарапать сердце?» Значит, поговорим о последней книге Кураева, о «Саамском заговоре». Он написал её … случайно? Нет, скорее закономерно, ибо «случайность – логика фортуны» (В. В. Набоков). Кураев приехал в Мурманск, чтобы поработать в архивах, подобрать материал о своём отце, долгое время работавшем на Севере, и напоролся на «дело о саамском заговоре» 1938 года.

Начал читать и понял, что не может не написать об этом. Стал заниматься историей маленького северного народа, саамов, влюбился в этот народ, в его толстовскую мудрость, терпение, доброту, трудолюбие, бесхитростность, в его единство с суровой полярной природой. Влюбился в человека, который и сам был восхищён саамами, в Алексея Кирилловича Алдымова, ни за что, ни про что погубленного в 1938 году. Сел и написал книгу, каковая представляет исключение из правил, которые я только что перечислил.

Во-первых, Кураев точно знал, чем кончится его повесть. Во-вторых, в этой книге он позволил себе быть и историософом, и идеологом. Не буду вдаваться в разбор его идеологии и историософии. Не специалист. Хотя могу отметить, что это чрезвычайно любопытный синтез руссоизма, толстовского анархизма и … русского патриотизма с сильной анти-западной примесью. Идеализация быта и бытия догосударственных народов, ненависть к богатству и частной собственности, ненависть к государственному насилию – довольно распространённое явление среди левой интеллигенции на Западе. Исследованием этого явления должны заниматься серьёзные учёные. Они же должны уметь разглядеть в этом явлении и сильные, и слабые стороны. Я к серьёзным учёным не отношусь. Идеология и историософия – не мои сферы.

Моя сфера – литература. И вот тут, в-третьих, впервые у Кураева появился герой, которого писатель ненавидит. И надо сказать убедительно, доказательно ненавидит. Впервые Кураев изобразил мразь, тварь, не достойную никаких человеческих чувств, кроме ненависти и презрения. Это – орденоносный энкавэдэшник Иван Михайлович Михайлов, ради карьеры убивающий людей, создающий несуществующие заговоры, плодящий доносы и оговоры. Если уж обращаться к историософии, то можно сказать, что Кураеву удалось изобразить две стороны русской революции (а может и любой революции) – благородный бессеребренник, Алдымов, и карьерист из подворотни, Михайлов.

Один создаёт первый саамский букварь, собирает саамские сказки и легенды, сначала учит саамский язык и все его диалекты, потом изучает этот язык и все его диалекты, обучает саамских детей, самых талантливых направляет в ленинградские вузы. Другой выдумывает несуществующий националистический заговор, готовящий националистическое восстание, и под это дело расстреливает саамского просветителя вместе с тридцатью саамами, коми-ижемцами и русскими. Расстреливает только и исключительно для получения ещё орденка, ещё одного звания.

Страницы, посвящённые этой гниде, самые яркие. Видимо, если доброго писателя разозлить, он станет очень злым писателем. Здесь есть ещё один поворот темы: кафкианский, оруэлловский. Кураев очень точно воспроизводит ощущение бессилия человека, попавшего в жернова анти-государства, прикинувшегося государством. Если ты попал в лапы к этим бандитам – тебе конец. Умный ты, глупый, талантливый, не очень талантливый, если тебе не повезёт, если не выпадет случай, фарт – тебе конец. Смолотят в лагерную пыль, не подавятся.

От тебя не останется ничего. Или почти ничего. Разве что спустя много лет писатель из Петербурга будет рыться в архивах и обнаружит крупинки, пылинки, по ним попытается воссоздать тебя, каким ты был, каким ты мог бы стать. Напишет, что жил такой Алексей Кириллович Алдымов, совестливый, талантливый, работящий, авантюрный человек. Университета не окончил, поскольку попал под раздачу во время студенческих волнений в 1909 году. Был сослан. После ссылки много путешествовал. Был в Персии, Афганистане, Турции. После революции осел на Севере, ибо полюбил маленький северный народ, саамов. Чуть было не разработал для них письменность, чуть было не издал сборник их легенд и сказок, чуть было не стал Ливингстоном Севера, но приехала тварь из Ленинграда, умеющая только пытать, унижать и убивать и убила человека среди многих, убитых этой тварью людей. Актуальная книга.

Синицкая Софья. Ганнибал Квашнин. Повесть. – СПб., «Своё издательство», 2014. – 278 с.

Кураев М. Н. Саамский заговор. – Иркутск, Издатель Сапронов, 2013. – 432 с. Доступно в РНБ: 2013-3/27123.

Новости
Памятные даты

Памятные даты января

 19 января празднует день рождения писатель, ученый-востоковед Вячеслав Михайлович Рыбаков (р. 1954).

 

Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018