004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 30.

Нон-фикшен сейчас самый главный жанр. Невыдуманное, документальное, бесхитростное повествование. Что увидел, о том пишу. Записываю разговоры с повстречавшимися людьми, думаю над сказанным и рассказанным. А если ещё это повествование снабжено видеорядом, фотографиями, то лучше и не надо. Ну да, да, действительность настолько фантастична, что Кафке не выдумать. Фотожурналистка Виктория Ивлева в марте-апреле 2014 года съездила на Украину. Поехала посмотреть своими глазами: «Чё там у хохлов?» Журналистский опыт у неё дай бог, делала репортажи из Чернобыля, из Кении во время гражданской войны, из Чечни. Приехала она в Украину 30 марта после крымского референдума уехала 12 апреля в день, когда «дикие гуси» Стрелкова захватили Славянск и началась война.

Выбрали же дату. 12 апреля – День космонавтики, день полёта Гагарина, когда благодаря советским учёным и космонавтам мир, весь мир от английской королевы до канадского фермера почувствовал себя единым, когда все на Земле следили за первым космическим полётом. И вот этот день стал днём раскола двух близких народов. «Бывают странные сближения», – как писал Пушкин по другому поводу.

В общем, Ивлева приехала в Украину накануне войны. Жила у своих фейсбучных знакомых. Ходила по улицам, снимала, беседовала. Маршрут у неё был такой: Донецк – Запорожье – Павлыш – Полтава – Лубны – Майдан – Львов – Коломыя – Ивано-Франковск – Коростень – Житомир – Донецк. Вся страна с востока на запад. Первым Донецк. Первая встреча: «Дождь усиливается, вдоль дороги мужики в оранжевых касках орудуют лопатами. Мужики оказываются рабочими с соседнего металлургического завода, почему они не сталь выплавляют, а собирают под дождём прошлогодние листья, зато спросила, как они относятся к истории с Крымом, – шла вторая неделя после референдума.

– А чё Крым, – сказал, опершись на лопату, парень лет тридцати. – Да какая разница, кому принадлежит. Мы раньше туда не ездили, и сейчас не будем.

– А вы вообще куда-нибудь ездите? – спросила я.

– Да не особо-то, – сказали металлурги. – Нам вон зарплату не платят…

Все согласились, что вопрос зарплаты гораздо более важный, чем Крым. И они даже не очень понимали, почему вдруг меня этот Крым волнует.

– Та пусть хоть весь Донбасс заберут, это не моя страна, – добавил один.

– А где же ваша? – спросила я, опешив.

– А нигде. Нету её, моей-то.

Я впервые увидела людей, настолько потерявших страну или настолько потерянных ею» Кстати, замечательная иллюстрация известного марксистского тезиса: «У пролетариев нет отечества».

Или вот такая сцена из донецкой жизни: «Хутор состоял всего из одной улицы, дома вдоль улицы были самые обычные, деревенские с покривившимися плетнями, но два выделялись основательностью и каменными заборами. По улице медленно шла немолодая осанистая женщина, за собой тащила тележку с сеном. Рядом бежала маленькая собачка. Мы разговорились, имя своё женщина отказалась называть наотрез, но сказала, что работала на видневшейся вдали шахте восемь лет мастером отдела технического контроля, каждый день спускалась под землю наравне с мужиками, что была у неё дочь, но дочь погибла, вот теперь она одна, держит корову, сдаёт молоко, не даёт себе распускаться, всё время что-то делает, чтобы не плакать. На хуторе ещё живёт несколько пьяниц. Когда пьяницы напиваются или загуливают, она приходит кормить их собак в полуразвалившиеся халупы. Два же богатых дома принадлежат людям, которые работают в Якутии, сюда приезжают только в отпуск.

– А здесь есть магазин?

– Нет. Автолавка приезжает раз в неделю.

– А как на работу? Автобус с шахты забирает?

– Нет, каждый день ходили и ходим. Пять километров всего.

– В любую погоду?

– Ну да.

– Здесь трудно жить?

– Всё от тебя зависит. Вот я же смогла. И даже пить не стала.

Она выгребла из тележки сено, развернулась и побрела по улице обратно. Собачка побежала за ней».

Вот я и говорю, что хороший нон-фикшен ближе всего к основополагающему жанру любой литературы, к роману. Множество разных судеб сплетены в одно. В данном случае это одно – автор. Женщина с блокнотом и фотоаппаратом. Ей удаётся воспроизвести такое многоголосие, какое и Достоевскому не снилось. Стоит прочесть описание пророссийского митинга в Донецке, а следом за ним рассказ парня из Донецкой сотни, стоявшей на Майдане, чтобы услышать это многоголосие.

«Лозунги на митинге были такие: «Слава Беркуту», «Раздави фашистскую гадину», «Донбасс требует референдум». Георгиевские ленточки были повсюду, а один человек даже пришёл с собакой в попонке из российского флага. Среди публики было очень много пожилых женщин, парней в камуфляже и мужчин в тренировочных штанах. Я подошла к двум женщинам и мужчине, стоявшим чуть поодаль, показала своё удостоверение Союза журналистов России и спросила: почему же им так хочется в Россию, может быть всё-таки лучше что-то менять в своей стране, вот Майдан попробовал, может, как-то всем вместе, а?

Договорить я не успела, потому что одна из женщин надвинулась на меня и заорала:

– Ах ты, сука, пятая колонна! Убирайся отсюда…

Почему пятая колонна – я, а не они, мечтающие разодрать свою собственную страну в угоду соседней, я слушать не стала…

Встретила ли я в Донецке людей, которые думают иначе?

О, да, конечно. Прежде всего, это были бойцы Донецкой сотни с Майдана. Я говорила с человеком, отправившимся в Киев 3 декабря и вернувшимся только в начале марта. Он стоял на баррикадах сутки напролёт, спал, опершись на деревянные щиты…

– Я прошёл Афган, жёсткую школу, а оставался всё равно донецким пацаном, с внутренним, с детства усвоенным недоверием ко всему: то есть, если ко мне подходит незнакомый человек на улице и что-то спрашивает, первая мысль – хочет кинуть или развести. Вот это внутреннее рабство сидело во мне до самого Майдана. Майдан напрочь убрал его. Понимаешь, мне уже за сорок, а я только сейчас стал свободным! На Майдане я боялся не столько физической расправы, сколько того, что меня выгонят, если согнусь…»

Нон-фикшен, как и роман, жанр, предполагающий, как это ни странно, наибольшую читательскую самостоятельность. Читатель может сам выбрать, кто ему больше по душе, иное дело, что читатель нон-фикшена или романа делает ответственный выбор. Отдаёт себе отчёт в том, почему ему нравится вот этот герой и не нравится тот. Может, кто-то из читателей очерков Ивлевой вдохновится не парнем с киевского Майдана, а женщиной с донецкого анти-Майдана?

«Я перенесла шесть операций, я могу раздеться перед женщинами, и они будут в шоке, глядя на моё тело, но покуда бьётся моё сердце я – за Россию! Россия – Родина моя! А ты, Яценюк, сказавший вчера, шо трэба затянуть поясы, ты, падла, сам затяни его на своей глотке…»

А возможен и другой читательский подход к жанру нон-фикшен и роману: ощущение безжалостной подлой силы, накатывающей на людей. Даже имя есть у этой подлости и безжалостности – война. В Полтаве Ивлева беседует с 84-летней парикмахершей Верой Ивановной о немецкой оккупации:

«– 11 лет мне было, когда к нам, в Полтаву, немцы пришли. Штаб у них в монастыре был. Воспоминания мои про войну отрывочны, но какие-то вещи врезались в память, забыть не получается. Как-то я добежала до одной улицы, увидела, как два немца тащут мужика какого-то под руки, он так кричал, до сих пор этот крик слышу. Ну я за ними углами побежала, чтобы они не заметили. Оказалось, они тащили его в домик, потом этот домик подожгли, там люди сгорели, я могла бы быть среди них.

– Получается, Вы свою смерть видели?

– Получается, так. Я маме потом рассказала, она сильно плакала.

У мамы от всего прямо сердце разрывалось, особенно, когда обстрелы были, и вот её уговорили вместе с нами – а у меня старшая сестра была, ей 13, и одиннадцатимесячный братик – спрятаться в погребе у старичка одного. И моя тётя Галя с нами туда пошла, а тётин сын, малыш совсем, остался у свекрови, она не отдала ребёнка. И вот ночью тётя надумала вернуться за сыном, пробралась туда как-то и забрала мальчика. Мы её ждали всю ночь, но она не вернулась.

А на следующий день мужчина один приходит и рассказывает, что на поле женщина убитая лежит, пуля прошла сквозь неё справа налево, она прямо на ребёнка упала, да тот выкарабкался из-под неё, мёртвой, и тоже сейчас там. Я как услышала, помчалась на это поле, пули вокруг летают, а мне не страшно, бегу во всю прыть. А как увидела, что это и впрямь тётя моя мёртвая лежит, – испугалась. На ней полужакет такой надет был, нежаркий. А рядом мальчик ползает. Я стою напротив них, боюсь подойти, растерялась очень, а когда пули свистели, не боялась. Тут соседка подбежала, схватила мальчика.

Потом, когда солдаты наши пришли, мы тачку взяли и тётю привезли, чтобы похоронить. Наши подъехали – стоял туман, дождь, и у них была тачанка на верблюде. А мальчик, Костя его зовут, он 12 мая 1942 года рождения, выжил…

– А что сейчас, Вера Ивановна? Бандеровцев боитесь?

– Да какие ж сейчас бандеровцы? Сколько уж лет с войны-то прошло. А про настоящих бандеровцев я Вам так скажу: каждое время рождает своих героев. Я знаю, что они все боролись за свободу Украины, за эту свободу и по лесам воевали как партизаны. А люди на Западной Украине хорошие и работящие – к нам много их приезжало сахарную свёклу убирать».

Между тем, во Львове Виктория Ивлева встретилась с самым настоящим бандеровцем, с сыном Романа Шухевича, главы УПА (Украинской повстанческой армии), с Юрием Романовичем Шухевичем, отсидевшим в общей сложности больше тридцати лет. Беседу с Юрием Романовичем Шухевичем тоже стоит процитировать:

«Юрий Шухевич, ответивший за отца, как мало какой сын отвечал:

– Отец был в подполье, маму и бабушку посадили, нас с сестрой отправили в детский дом, сначала в Чернобыль, потом в Донецк, сменив нам фамилии с Шухевичей на Березинских, по маме. Я умудрился оттуда бежать летом сорок седьмого года, мне пятнадцать лет было, на крышах поездов добрался досюда, нашёл отца. Он помог сделать документы на другую фамилию, и я стал учиться в школе, а весной отец сказал, чтобы я поехал за сестрой, забрал из детского дома. Я поехал, но меня узнали в Донецке на улице, кто-то донёс, ну что – схватили двое, повели… И дали десятку, да ещё и тюремного заключения особого содержания, обвинив в измене Родине и в участии в контрреволюционной организации.

– Это была месть отцу?

– Ну конечно.

– И Вы с ним уже больше не виделись?

– А вот расскажу. Как-то утром в воскресенье вызывают меня в тюрьме в дежурку. Прихожу – один из офицеров в такой полевой телогрейке, ватных брюках, на ремне кобура с пистолетом. А весна, начало марта. И подходит мой бывший следователь. «Так, Юрко, давай руки». Я протянул. Он мне наручники, но спереди. «Закуришь?» Кивнул. Дал папиросу в зубы и прикурить. «Пойдём». Выводят во двор, там машина легковая. Посадили меня на заднее сидение, с одной стороны он, с другой стороны ещё один. Подъезжаем к Управлению МГБ. Ведут меня в гараж, а там стоит большой такой грузовой автомобиль передо мной, на нём немного соломы, а на соломе лежит тело, покрытое плащ-палаткой до колен. Лицо закрыто. Я посмотрел на ноги и сразу догадался, кто это, потому что у моего отца был очень высокий подъём, он даже сапоги шил по заказу. Они меня подвели, снимают плащ-палатку и спрашивают: «Узнаёшь?» Я говорю: «Да». Ну что, у него одна рука вытянута, другая на груди, глаза открыты, вышитая рубашка расстёгнута и медальон с Богоматерью. Цепочка немного закручена. Я встал на колени, руку поцеловал. «Ну пойдём». Часа через два меня вызвали в тюрьме на протокол опознания. Я написал. И всё. Это было моё последнее свидание с отцом»

Разные голоса, разные интонации, разные судьбы. Романный охват. Самая трогательная глава «Павлыш». Её я цитировать не буду. Её нужно читать en masse, en corpuscule не получится. А вот интересно, кто-нибудь помнит, что это такое Павлыш? И чем славен этот самый Павлыш? Голову прозакладаю, но ведь никто или почти никто не помнит, чем знаменито украинское село Павлыш. И это очень интересно. И очень зловеще. Ведь такой накат ностальгии по Советскому Союзу идёт, а то, чем и в самом деле может гордиться Советский Союз, не помнят. Про Лаврентия Палыча Берию который год уже монографии издают, объективные, мол, много человек сделал для развития ракетной промышленности, а много ли издаётся книжек про знаменитого педагога Сухомлинского? Да, Павлыш – это село, в котором Сухомлинский создал свою школу. Школа эта работает до сих пор. Ну а поскольку в начале своей журналистской карьеры Ивлева ездила в Павлыш, то и весной 2014 года приехала в школу имени Сухомлинского.

Самая страшная глава – «Лубны». Потому страшная, что ты, читатель, уже знаешь, что будет дальше, а две беседующие женщины этого не знают.

«Боюсь. Я просто поняла в какой-то момент, что мы одни остались. Европа сытая, с Россией не хочет связываться, да и бог с ней, с Европой… Но то, что делает Россия, – просто нож в спину. Мой народ сверг преступника, а Россия за это отняла у нас Крым и объявила нас всех фашистами. Русские войска у наших границ. Ведь это даже не выговорить без мурашек по коже не получается. Русские войска у наших границ… Я – дочь русской и украинца, в России у меня родные и близкие люди, друзья. Я всю жизнь говорю по-русски, думаю по-русски, выросла на русской литературе. Это трудно пережить. Не просто трудно – невозможно… Что дальше – вот что мучает больше всего. Нельзя допустить кровопролития, но что, полстраны отдать вот так тихо, как отдали Крым?

– Зато не будет обожжённой войной злой страны, как у нас. Это важнее, чем территория.

– Вы думаете, что если оттяпают ещё кусок земли, не будет злой страны? Не уверена.

– Не будет, – убеждённо отвечаю я, – если не начнут друг друга убивать.

– Какой бред, – вдруг говорит Лариса, как проснувшись, – Мы сидим и ведь на полном серьёзе обсуждаем, как будем друг друга убивать. Какой страшный кровавый бред!

Вот так мы и беседовали 2 апреля 2014 года в этом столь напоминавшем Россию доме под сладкое мурлыканье кошки, вылизывающей новорожденных котят» … за десять дней до 12 апреля 2014 года. Полезная книжка и очень своевременная, хотя и добралась она до меня и до Публички с опозданием. Годовым.

Ивлева В. Мандрiвка, или Путешествие фейсбучного червя по Украине. – Киев: ДУХ I ЛИТЕРА, 2014. – 120 с. Доступно в РНБ:  2015-8/2954.     

  

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018