004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 31.

Пушкин писал: «Переводчики – почтовые лошади просвещения». Нет, нет и нет. Ломовики просвещения. Мускулистые, мощные, неприхотливые. Особенно это относится ко временам Советского Союза, когда страна была почти наглухо закупорена от всего остального мира. Переводчики были одними из тех, кто проковыривал дырочки и щёлочки в железном занавесе. Если бы не переведённые ими Хемингуэй, Фолкнер, Трумен Капоте, не то, что наша литература, наше общество были бы другими. Хуже. Я по сей день не могу забыть, как впервые в 14 лет прочёл «Постороннего» Камю. Прочёл первую шокирующую фразу и влип, и не отлипал до самого конца повести. И впервые в жизни посмотрел имя переводчика, то есть, переводчицы. Сразу запомнил, потому что имя-фамилия – эффектные, словно строчка авангардистского стихотворения, хлёсткие: Нора Галь.

По таковой причине я сразу схватил в магазине книжку Норы Галь: «Слово живое и мёртвое». Ну, я ещё схватил эту книжку из-за фотографии на обложке. То есть, я понимал, конечно, что когда Нора Галь переводила «Постороннего», она такой, как вот на этой фотографии не была, но этот тип женской, девичьей красоты ранит моё сердце невозвратностью, ушедшестью… Не то комсомольская богиня 30-х («вот, скоро дом она покинет, вот, скоро вспыхнет бой кругом, но … комсомольская богиня, ах это, братцы, о другом»), не то леди Эшли из «Фиесты» Хемингуэя («А я ей сказал, мол, плохо ты кончишь, если будешь якшаться с матадорами и евреями, а она мне: «Хлебнула я счастья с вашей шотландской аристократией»). Словом, как там у Василия Аксёнова? «Я – кошка под дождём!» – «Похоже», – согласился я. «Нет, я хемингуэевская кошка под дождём!» В кармане у неё мок журнал «Интернациональная литература» за 1939 год. Тогда такие девушки ещё водились на Петроградской стороне».

В общем, был у меня некий расчёт, некая надежда, когда я схватил эту книжку. Не может быть, чтобы у красивой, умной, волевой девушки вот так всматривающейся в мир, не было бы любовей, разочарований, сомнений. И не может быть, чтобы человек, так владеющий словом, не писал бы что-нибудь … для себя и о себе. Наверняка, были и любови, и сомнения, и разочарования, и личные, и общественные. И если она про них расскажет, то расскажет очень интересно. Неужели только переводы? Только служба ломовиком просвещения? И всё?

По прочтении книжки я ещё больше зауважал Нору Галь. Не дала материала. Да, только служба, только дело. Кому интересны мои сомнения, переживания, любови и разочарования? Застёгнута на все пуговицы. Офицер словесности. Пишет про то, как надо переводить и как переводить не надо, как правильно работать со словом… Стоит ли, например, переводить значащие имена и названия? Пруст пишет, что маркиз и маркиза Камбремерд не стеснялись своей пусть и древней, но неблагозвучной фамилии, кроме всего прочего они помнили героический выкрик Камбронна во время сражения при Ватерлоо. Его же, этот выкрик, и Виктор Гюго воспел в «Мизераблях», то бишь, в «Отверженных». Что тут делать? В примечаниях объяснять, что такое merde по-французски и что выкрикнул полковник Камбронн на поле брани при Ватерлоо в ответ на предложение сдаваться? И причём тут Виктор Гюго? А Николай Любимов, переводчик эпопеи Пруста, подумал, подумал, да и нахулиганил, перевёл фамилию: маркиз и маркиза Говожо. Пояснять в примечаниях, почему фамилия неблагозвучна, излишне. Для битвы при Ватерлоо, Камбронна, Старой гвардии и Виктора Гюго больше места останется. Или Марк Твен в сатирическом очерке придумывает название нефтяной компании: «The Trickle and Dried Up Oil Corporation». Оставить английское название – звучно, но для русскоязычного читателя бессмысленно. Переводчик изобрёл русский аналог: «Тёк Ойл Да Вытек». Получилось лучше, чем у Марка Твена.

Прочие советы для тех, кто переводит. Как различать устойчивые словосочетания в ином языке, и переводить их, а не калькировать. Здесь я рискну не согласиться с великой переводчицей. Порой калька эффектнее, красивее. «Поднимались по склону горы против ветра» – грамотнее, но «поднимались по склону горы в зубах ветра», – мне больше нравится. Или, как избавляться от канцелярита? Гора примеров, очень смешных. Правда, здесь возникает вопрос, на который Нора Галь ответа не даёт. Она, вообще, не даёт ответа на общие вопросы. Она хорошо знает службу, которую несёт, о ней и пишет, а общие вопросы не для неё. Но материал-то она даёт богатейший. Волей-неволей, спросишь: а в чём причина бурного роста канцелярита в России ХХ-XXI веков? Повторюсь, вопрос не к ней. К социологам, к исследователям социальной психологии.

Нора Галь занимается другим. Объясняет, например, как избавляться от «целого леса шипящих змей» причастий и отглагольных прилагательных? Всех этих «-вшей» и «-щейся», всех этих «лягушек, выкарабкивающихся из пруда»? Ещё Иван Андреевич Крылов (не чужой для нашей библиотеки человек) говорил, что из этого «пруда» он (может быть, в силу возраста) не вы-ка-раб-ка-ет-ся. А нужно заменять причастия и отглагольные прилагательные глаголами. И ставить точки вместо запятых. Получится короче, энергичнее. Не «Джон, выхвативший кольт, подумал…», а «Джон выхватил кольт. Подумал…»

Полезная книжка. Своевременная. Сейчас ведь пишут больше, чем читают. Ну, вот пусть лупящие по клавишам, прочтут книгу ломовика просвещения, офицера словесности и поймут, как лучше лупить по клавишам, подбирая слова и словосочетания. Постараются следовать советам Норы Галь. Я, кстати, пытаюсь, но у меня не очень-то … получается.

Честно говоря, когда я уже понял, куда я попал, раскрыв книгу Норы Галь, я всё же надеялся, что она расскажет про перевод «Постороннего». Это ведь абсолютный шедевр переводческого искусства вот так передать «нулевой градус письма» этой повести. Её обжигающий холод и … в то же время её человечность. Нет, не рассказала. Про перевод «Маленького принца» рассказала. И очень интересно рассказала. Например, почему у Сент-Экса Лиса, а у неё – Лис. Образованный редактор ей твердит, мол, Вы-то понимаете, что в пору написания этой повести граф-лётчик переживал личную драму, уходил от одной дамы (скажем, Лисы) к другой (скажем, Розе) и очень страдал: «потому что мы в ответе за тех, кого мы приучили», а Нора Галь ни в какую: Лис и всё тут. Во-первых, детская сказка, ни к чему тут намёки на личные обстоятельства великого французского писателя, а, во-вторых, сказка, философская. Здесь не о половой любви речь, а об одиночестве, верности, дружбе. Лис – и всё тут. Она права.

А вот про «Постороннего» почти ничего. Ну, разве что про заглавие. Заглавие переводили: «Чужой», «Другой», «Странный». А Нора Галь поняла: посторонний. И – в точку. А больше ничего про свою работу над этой повестью. Наверное, суровый, застёгнутый на всё пуговицы рассказ про человека, который не умел плакать, слишком близок офицеру словесности, чтобы подробно о нём рассказывать.

 

Горячо рекомендую эту книгу. Воспоминания знаменитой и абсолютно неизвестной у нас американской анархистки начала ХХ века, Эммы Гольдман. Митинги, демонстрации, аресты, тюрьмы – всё, как полагается. Книга начинается in media res. Сразу в гущу событий. Юная еврейская иммигрантка из России приезжает в раскалённый от летней жары Нью-Йорк, а уже потом мы узнаём о её жизни. О детстве в Попелянах, отрочестве в Кёнигсберге, нелегальном переходе русско-немецкой границы всей семьёй зимой через незамерзшую быструю речку, о работе на корсетной фабрике в Петербурге неподалёку от Эрмитажа, о свирепом отце, забитой матери, благородной бабушке, доброй старшей сестре.

Удивительный характер вырисовывается. Молодая работница, которая приходит к начальнику фабрики требовать прибавки жалования, ей, видите ли, не хватает денег на книги и театр. Начальник фабрики не сразу её посылает, а вежливо (пока вежливо) замечает, что тогда и другим работницам надо повысить жалованье, не одна же она такая … театралка. Работница бестрепетно показывает на букет роз в вазе: «Каждая, – говорит нахалка, – два доллара. Это наш дневной заработок. Повысьте жалованье всем. Роз будете меньше покупать…» Разумеется, турманом летит на улицу. Анархистка, заключенная в тюрьму, работает медсестрой в тюремном госпитале. Ухаживает за умирающей ирландской проституткой. По её просьбе приводит католического священника. Потрясённая надзирательница говорит: «Вы же атеистка?» Анархистка пожимает плечами: «Эта женщина так намучалась за всю свою жизнь, неужели я откажу ей в последнем утешении, даже иллюзорном? Убеждения убеждениями, а боль человеческая – человеческая боль…»

Да, в общем-то, эта книга про человека, который, представьте себе, мог чужую боль почувствовать, как свою. И, если отрешиться от контрреволюционных пошлостей, книга про женщину, которая немало сделала для того, чтобы человеческой боли в мире стало меньше. Согласился бы любитель роз на восьмичасовой рабочий день для своих швей, оплачиваемые отпуска, больничные листы и прочую социалку (а розы, между прочим, дорожают), если бы «бешеная истеричка» «красная Эмма» не собирала тысячные митинги рабочих и безработных? Сильно сомневаюсь…

Пока читаешь эту книгу, всё время вспоминаешь Диккенса и Достоевского. Причём Диккенса, переходящего в Достоевского и обратно. Скажем, такая история. На заводах Карнеги жестоко подавлена стачка. Управляющий заводами, Фрик, вызвал войска и агентов сыскного бюро Ната Пинкертона. Солдаты из ружей, агенты из револьверов постреляли забастовщиков, на заводы вошли штрейкбрехеры. Эмма Гольдман и её любимый Александр Беркман решают убить Фрика. На револьвер не хватает 10 долларов. И тогда Эмма вспоминает … «Преступление и наказание», свою любимую книжку, Сонечку Мармеладову, свою любимую героиню. Сонечка ради семьи не побоялась запачкаться, а я ради Дела, ради священного возмездия кровопийце Фрику буду чистоплюйничать?

Саше ничего не говорит. Идёт на панель. Весь вечер. Ничего. Под конец – клиент. Пожилой какой-то господин. Ведёт в ресторан. Предлагает напитки. Эмма просит пива. Господин кивает. Пока Эмма нервно пьёт пиво, наблюдает, потом говорит: «Ты новенькая, да?» – «Да, я в первый раз, как Вы догадались?» – поинтересовалась я. «Я наблюдал за тобой, когда ты проходила мимо», – последовал ответ. Он заметил испуг на моём лице и то, как я ускоряла шаг, увидев приближающегося мужчину. Мой клиент не знал, что привело меня на улицу, но догадывался, что не распущенность или жажда острых ощущений. «Тысячами девушек движет материальная необходимость», – выпалила я. «Ого!», – удивился он. Мне захотелось рассказать ему о социальных проблемах, о своих идеях, но мужчина сказал, что ему дела нет до экономических причин проституции. (– Его можно понять, он девку снимает, а ему митинг закатывают … за столиком в ресторане: «Товарищи! Все на борьбу с капиталом!» – «Эээ, может, ещё по пиву, крошка?» – Н. Е.) Он только хотел объяснить мне, что в проституции нечего делать без особой сноровки – «А у тебя её нет, и слава Богу». На стол легли десять долларов. «Возьми их и иди домой». «Но почему Вы даёте мне деньги, если не хотите, чтобы я пошла с Вами?» Мужчина засмеялся: «Конечно, я могу быть кругом неправ, но я уверен, что тебе совсем не хотелось стать проституткой. Ты симпатичная девушка, но … глупа, неопытна и невинна». – «Мне в прошлом месяце исполнилось 23 года», – запротестовала я, обидевшись, обидевшись, что со мной обращаются как с ребёнком. «Уууу, – протянул мой собеседник, -- да ты старая дева. Но даже старухи могут быть детьми в душе. Посмотри на меня: мне 63, а я совершаю очередную в своей жизни глупость, просто так отдаю 10 долларов…» – «Или верите в мою невинность», – отрезала я. Я спросила имя и адрес своего спасителя, чтобы когда-нибудь вернуть деньги – он сказал, что любит загадки, и не стал отвечать. На улице он обнял меня на мгновение и мы расстались».

Это – Диккенс. А дальше – Достоевский, потому что револьвер куплен. Беркман трижды стреляет во Фрика. Беркмана бьют вбежавшие в контору штрейкбрехеры. Фрика вылечивают. Беркман получает 20 лет тюрьмы. Отсиживает 10 лет. Выходит по амнистии. Продолжает свою анархистскую деятельность. За эти 10 лет Эмма, его Эмма, получает всеамериканскую известность: красная Эмма – вот как её зовут. Между прочим, получает не только известность, но и профессию, и образование. Умудряется между отсидками съездить в Вену и выучиться на врача, и послушать Фрейда, и почитать Ницше. Учиться на врача ей посоветовал тюремный врач. После очередного карцера (тёмный холодный сырой подвал без нар – спать на полу) Эмма попадает в тюремный госпиталь. Врач во время обхода читает табличку, привинченную к кровати больной заключенной: «Эмма Гольдман – подстрекательство к бунту» и фыркает: «Совсем с ума посходили. Девочка оставайся в госпитале. Будешь медсестрой, я поговорю с надзирательницей». Вот этот-то славный врач и посоветовал анархистке получить медицинское образование.

В тюрьме Эмме встречается ещё один обаятельный человек: тюремный католический священник: «Из всех, с кем я подружилась в тюрьме, самой неординарной личностью оказался священник. Сначала я относилась к нему враждебно, думая, что он такой же, как и прочие религиозники, но вскоре я поняла, что он хочет говорить со мной только о книгах. Он учился в Кёльне и там пристрастился к чтению. Он узнал, что друзья присылают мне книги и предложил обмениваться литературой. Я была поражена и гадала, что он мне принесёт: Новый Завет или Катехизис… Но он принёс труды о поэзии и музыке. Он рассказывал мне о своих любимых композиторах, я ему о своих социальных идеях. Однажды я спросила, почему он никогда не предлагал мне прочесть Библию. «Потому что никто не сможет понять или полюбить её по чужой указке», – ответил он. Мне это понравилось, и я попросила принести книгу. Простота языка и сам ход повествования поразили меня. В моём молодом друге не было ничего напускного – он на самом деле был благочестив и полностью посвятил себя Богу. Однажды он попросил меня помочь с украшением часовни. Спустившись туда, я увидела, как он, хрупкий, истощённый, истово молился, отрешившись от всего вокруг. Мои идеалы были полностью противоположны его вере, но одно, самое главное, объединяло нас – самозабвение. Если бы я верила в Бога, я была бы католичкой. В этой религии лицемерия меньше, чем в остальных. Католики понимают, что человек слаб. Их религия не чуждается красоты. Католические сёстры и священник не поучали меня, как протестантский служитель и грубый раввин. Они предоставили мою душу самой себе, говорили со мной о земных, интересных мне вещах…»

Что-то у меня получается всё больше диккенсовских сцен выписывать, но достоевского тоже хватает. Как вам такой рассказ об учёбе в российской школе для девочек 70-х годов позапрошлого века? «Каждый день учитель географии приказывал двоим девочкам задержаться после занятий. Когда все расходились, учитель посылал одну девочку в соседний класс, а другую тем временем сажал на колени, тискал за грудь или запускал ей руку между ног. За молчание ученице обещались хорошие оценки, за жалобу – мгновенное отчисление. Однажды я оказалась у него на коленях. Я закричала и стала рвать ему бороду. Учитель кинулся к двери – проверить, не услышал ли кто, а потом прошипел мне на ухо: «Если ты хоть слово, хоть слово…, я вышвырну тебя из школы…» Спустя некоторое время он во время урока сказал мне: «Сегодня ты останешься в классе!» – «Не останусь!». В следующую секунду жгучая боль пронзила мою руку: он вцепился в неё ногтями. На крики сбежались учителя. Географ объяснил им, что я тупица, никогда не учу уроков, поэтому и пришлось прибегнуть к наказанию. Меня отослали домой. Ночью рука распухла и разболелась. Мама побежала за доктором. Он был очень дружелюбен и сумел добиться от меня правдивого рассказа. «Кошмар! – воскликнул он. – Этому парню место в сумасшедшем доме». Через неделю я вернулась в школу. Географа больше не было. Нам сказали, что он отправился путешествовать».

Всё равно кончилось по-диккенсовски, а не по Достоевскому или Фёдору Сологубу. Может быть, потому, что Эмма Гольдман была хорошим человеком, и потому исходила из ложной предпосылки: Человек по природе добр и ещё раз – добр! Плохим, злым, развратным его делают неправильные социальные условия. Исправьте их и никто не будет шляться от хрустальной рюмочной до бриллиантовой закусочной, а все как один будут работать! Изобретать, строить межпланетные корабли, писать прекрасные картины, разрабатывать сложные механизмы. Счастье будет для всех, даром, и никто не уйдёт обиженным.

На этот её изъян мирововосприятия (прекрасный и благородный, но изъян) обратил внимание один из её любовников, Эд Брейди, бывший анархист, а потом довольно успешный предприниматель. Из худлита Эд Брейди предпочитал Расина, Корнеля, Шекспира, а всех этих современных … Гауптманна, Зудерманна, Крауса на дух не переносил. Эмма подсунула Эду Ницше. Эд прочёл и взбеленился. Смысл его речей сводился, в общем, вот к чему: «Ты слишком хорошая женщина, Эмма, чтобы понять, какую человеконенавистническую гадость несёт этот психованный немец…» Думаю, что он был прав.                  

К сожалению, переведена только первая часть. Во второй самое интересное. 1920 год. «Красная Эмма» – в Советской России. Голод, бессудные аресты, высылки, расстрелы, нищета, относительное благополучие партийно-советско-чекистской верхушки, несвобода, диктатура. «Красная Эмма» возвращается в Америку и пишет разоблачительную книгу о парто-и-чека-кратии. Создаёт «Комитет помощи политзаключённым в Советской России». В старости она ещё успела побывать в Испании Народного фронта, воюющей с войсками генерала Франко. Умерла в 1940. Снимаю шляпу. Ещё раз: горячо рекомендую прочесть её книгу.

 

Галь Н. Слово живое и мёртвое. – СПб., 2015 – 352 с. Доступно в РНБ: 2015-3/17219.

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Том I. – М., 2015 – 384 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018