004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
24 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 39.

 

Есть несколько причин, по которым я бы очень сильно посоветовал прочесть эту маленькую книжку невыдуманных рассказов, которая так и называется «Невыдуманные рассказы». Первая причина, едва ли не формальная, хотя как сказать, как сказать… Эта книжка написана дочкой Лии Соломоновны Франкфурт. А Лия Соломоновна Франкфурт проработала в нашей (Публичной) библиотеке с 1937 по 1950 годы. Всю блокаду проработала. В 1951 году была арестована, как «участница правотроцкистской подпольной организации». В первой повести книги «Вырастешь, Саша, узнаешь…» Лия Соломоновна – главный герой. Главный, отсутствующий герой. Её нет, потому что её арестовали в самом начале повести, но она есть, поскольку мы помним о ней, поэтому она (отсутствующая) самый важный в повести персонаж. Сколько я могу помнить, на подобный фокус решились только два писателя: Михаил Булгаков: в его пьесе о Пушкине «Последние дни» Пушкин на сцене не появляется, и К. Р.: в его пьесе о Христе «Царь Иудейский» Христос не появляется. Аналогично.

Стало быть, первая причина – Лия Соломоновна. Вторая причина – очень простая. Книга очень хорошо написана. Первая половина сборника – образцовая проза. Повесть о детстве маленькой девочки, мать которой арестована, и три рассказа про интернат для трудновоспитуемых, где работала учительницей литературы повзрослевшая дочь репрессированной (повторюсь) – образцовая проза. Выстроена именно так, как и должна быть выстроена проза. Автор ведёт тебя по дороге, и ты постоянно ждёшь, что будет за тем, за этим поворотом? И поражаешься внезапным поворотам. Малолетний урка на первом уроке, огрызнувшийся на молоденькую учительницу, после уроков той же учительницей обнаружен тихонько плачущим. Что случилось? Читатель ждёт, что этот с неоднократными приводами сейчас огрызнётся по-настоящему, а он (честно? нечестно? – читатель опять этого не знает…) рассказывает – в квартире остался кот. Покормить кота некому. Мамашу опять посадили. Учительница идёт к директрисе («сытой, наглой, красивой бабе»), мол, отпустите Серёжу Конкина со мной … к кошке. Он стоит, плачет, расстраивается. Директриса справедливо (по читательскому ощущению) замечает: «Да вы что, Танечка! Плакать этот придурок Конкин, не может по определению… Нет, нет, об этом не может быть и речи. Если что случится, я пойду под суд. И не просите…»

Читатель, в общем, согласен с директрисой. Серёжа Конкин выйдет из интерната и … поминай, как звали, а отвечать кому? Правильно, директрисе. Но «Танечка» не останавливается. Идёт к заведующему воспитательной части и … врёт: «Виктор Ильич, Вероника Степановна разрешила мне съездить с Конкиным Сергеем к нему домой покормить кошку, а к вечеру вернуться.

– Ну разрешила, так разрешила. Слово Вероники для нас закон…»

У читателя падает сердце. Так и есть: развёл училку. Даст дёру и будут проблемы у Танечки и Вероники Степановны, да и Виктору Ильичу не поздоровится. Обстановочку в интернате «Танечка» уже описала с подлинным верно. «Физкультурник, мужик огромного роста, в голубом тренировочном костюме, отдав команду «смирно», оповестил всех о том, что он ждёт, когда ему сдадут курево. Снова отдав команду, но уже «вольно», он немного выждал, а так как никто не шелохнулся, он пошёл вдоль первого ряда. При его приближении каждый из восьмиклассников поднимал руки вверх, а физкультурник быстро обеими руками делал скользящее движение сверху вниз и переходил к следующему. Внезапно он наотмашь ударил по щеке одного тщедушного паренька, тот пошатнулся от удара, а пачка «Беломора», оказавшаяся в руке учителя, отправилась к нему в карман.

Ни директриса, ни завуч, низкорослый, почти карлик, дядька, ни мужики-учителя, ни тётки – англичанка, немка, русичка – никак не реагировали на происходящее. Видимо, так и должна была проходить торжественная линейка Первого сентября».

И всю дорогу до квартиры Серёжи Конкина читатель ждёт, когда же оголец навострит лыжи. Тем паче, что всю дорогу трудновоспитуемый упорно и зло молчит. Нет, не убегает. Ага! – понимает читатель – сейчас меня ждёт Диккенс во всей красе: единственное живое существо, которое любит этого заброшенного, несчастного паренька – его кошка… Соседка, разумеется, злая мегера, а вот кошка…

«Валентина, в малиновом полинявшем халате, помешивала большой поварёшкой варево. На табуретке спала упитанная кошка.

И тут разыгралась трагедия. Серёжа пошёл к кошке, но она тут же спрыгнула с табуретки, почувствовав его приближение, и забилась под стол. Похоже, она была вовсе не рада ему, подумала я, – небось мучил её раньше. Он сел на корточки и стал тянуть её за лапу. Кошка противно заверещала… Ему наконец удалось вытащить кошку. Он поднялся, прижимая её к себе, но она изловчилась и цапнула его когтями по лицу. Серёжа отшвырнул её – она тяжело шмякнулась об пол и опять скрылась под столом. Он как-то сгорбился, даже стал ещё меньше ростом и стремительно пошёл к двери».

«Теперь-то точно сбежит», – думает читатель. Нет, возвращается. И финальный диалог с Виктором Ильичем: «Не говорите, пожалуйста, Веронике Степановне, что мы уезжали.

– Танечка, могила!

Мы вышли в тёмный коридор. У окна стоял Серёжа и смотрел на голый, тускло освещённый единственным фонарём пустырь, где на ноябрьском ветру развевалась рваная баскетбольная сетка. Он вернулся домой».

Прошу прощения за спойлерство. Так называется пересказ остросюжетного произведения. Этим (согласитесь) убивается половина эффекта будущего чтения. Фокус в том, что рассказы Татьяны Франкфурт вовсе не остросюжетны, а вот поди ж ты – тянут, как хороший мотор. Саспенс в почти бессюжетных вещах – знак мастерства. В первой повести, скажем, девочка с утра видит опечатанную дверь в комнату своей матери, девочке говорят: мама заболела, она в больнице. Иногда на дверях больных ставят печати, бывает такое. Вот вам – саспенс. Читатель ждёт: узнает девочка, что мать арестована – нет? Вернётся мать – нет? Вообще, что с этой наивной, хорошей девочкой дальше произойдёт?

Вот ещё один знак мастерства. В этой повести мы видим начало пятидесятых глазами маленькой девочки. Мы видим то, чего она не понимает, но мы-то это понимаем! Более того, мы угадываем, что эта маленькая девочка тоже кое-что начинает понимать, по крайней мере, чувствовать. Скажем, спустя некоторое время в комнате мамы селится новый жилец с семьёй, Николай Гаврилович. Девочка не понимает, кто это. А мы-то понимаем и по таковой причине волнуемся за девочку, каковая бестрепетно заходит к Николаю Гавриловичу, играет с его дочкой, болтает с его женой. А ну как девочка что-нибудь сболтнёт, например, про своего дядю Лёню, который и без того ведёт себя … вызывающе?

«Несколько раз дядя Лёня приходил домой, пошатываясь. Я спрашивала у Маруси почему? Она отвечала: «Почему-почему, потому». И всё объяснение.

И вот если Лёня приходил домой такой странный, каким никогда раньше не бывал, и сталкивался в прихожей с Николаем Гаврилычем, то, встав по стойке «смирно», говорил: «Товарищ старший лейтенант, рядовой Лидин по вашему приказанию явился». Чернышевский, как почему-то называл его Лёня, брезгливо морщился и тут же уходил к себе в комнату. Я всё время боялась, что Николай Гаврилыч его арестует. (Курсив мой. Значит, маленькая девочка уже кое-что о новом соседе понимает. – Н. Е.) А Лёня ничего не боялся. Только он окончил школу, как началась война. Лёня ушёл на фронт рядовым, а вернулся уже после войны. А ещё Лёня отлично знал немецкий язык. Ведь он после войны учился в университете. И у него было много книг на немецком языке. Некоторые были тяжёлые и с папиросными листами, закрывающими рисунки. Рисунки были очень странные, Лёня же ничего не любил объяснять, и вопросы его раздражали. Да и вообще он мало разговаривал (…) Поэтому я один раз удивилась, когда он долго-долго разговаривал с одним рабочим.

Это было весенним вечером. Лёня отправился в магазин за папиросами, а я увязалась за ним. Купил он пачек 10 «Беломора». Из магазина, как всегда, шёл огромными шагами впереди, а я вприпрыжку следом. И вдруг Лёня повернулся ко мне, сделал знак, чтобы я не отставала, и нырнул в подворотню. Я за ним. А там во дворе несколько рабочих копали большую яму. Лёня подошёл к ним, поздоровался, отдал папиросы. Один рабочий отошёл в сторону и присел на сваленные там плиты. Лёня присёл с ним рядом и сказал мне: «Займись чем-нибудь, не мешай нам». А чем я могла заняться в этом чужом дворе? Я тихонько пристроилась чуть подальше на плите. И вдруг услышала, что они говорят не по-русски. Но я же знала, что Лёня хорошо знает немецкий. Значит, они говорят на немецком? Но как же так? Ведь Лёня воевал с немцами. Разве можно с ними разговаривать? (…)

А дальше было совсем удивительно. Этот немец и Лёня стали по очереди читать стихи на немецком. И это было так красиво!»

Ну, вот про это своё удивление от красивых немецких стихов расскажет дочь репрессированного старшему лейтенанту госбезопасности Николаю Гавриловичу и про всю эту удивительную историю с вручением бригаде 10 пачек «Беломора», чтобы (вероятнее всего) какой-нибудь немецкий филолог смог любимого Гейне почитать русскому филологу, без всякой задней мысли расскажет, просто так – и поминай, как звали русского филолога. Вот и ещё одна комнатка освободится для растущих кадров органов госбезопасности. А девочка при всём своём простодушии ничего такого Николаю Гаврилычу не рассказывает.

Обратите внимание на то, как сделан эпизод с дядей Лёней. Мастерски. Минимум языковых средств – максимум информации, максимум эмоциональной напряжённости. Если не всё, то многое мы узнаём о действительном бесстрашии «рядового Лидина», об атмосфере послевоенного Ленинграда («разговаривать с НЕМЦЕМ?!?»), о ситуации интеллигентов в тоталитарном обществе, когда недавно воевавший против тебя фронтовик, ближе, роднее для тебя, чем сотрудник гестапо или МГБ…

Рискну опять поспойлерствовать. Процитирую финал повести, чтобы вы не волновались: мама вернулась из концлагеря к дочке. Хеппи-энд:

«Как только мы вышли на платформу, появился поезд. Прошло три года с тех пор, как мама покинула наш дом. И мне кажется, что я бы её не узнала, если бы Лёня не взял у неё чемодан и не помог сойти по ступенькам. И вот мы стояли обе неподвижно, может быть, целую минуту, а потом ринулись друг другу навстречу. Мама крепко прижала меня к себе, а я уткнулась в её плечо и заплакала. Я заплакала потому, что мама была совсем не такая, какой я её знала и любила. А ещё я слышала, как проводница сказала громко сама себе: «Господи, и когда же всё это кончится?»».

Теперь уже не спросишь у Татьяны Франкфурт: сознательно в её тексте эхом отозвался знаменитый эпизод из «Жития протопопа Аввакума» или случайно: «Доколи муки такие терпеть, протопоп?» – «До самыя смерти. Вставай, Марковна, ино ещё побредём…» Не спросишь, потому что Татьяна Франкфурт умерла. И это третья причина, по которой нужно прочесть её книгу. Понимаете, ведь это – чудо. Представьте себе: живёт интеллигентная женщина. Хорошая. Один из её друзей, поэт Лев Васильев, назвал её праведницей. И то: если бы не Татьяна Франкфурт Льва Васильева, потерявшего все документы, выкинули бы из коммунальной квартиры его соседи. Точно так же, как и поэта Виктора Кривулина выкинули бы из филфака ЛГУ после того, как он демонстративно вышел из ВЛКСМ, если бы не заступничество Татьяны Франкфурт. И вот живёт такая женщина: работает в школе, в музее Достоевского (одна из первых сотрудниц этого музея), в «Мемориале», любит рассказывать всякие истории своим друзьям.

А потом решает эти истории (невыдуманные) записать. И записывает. Не для публикации, не для славы и гонорара, а вот … просто потому, что не может не записать. Когда она умирает, её близкие издают эти истории. Оказывается, это – литература. Настоящая проза с удивительным, право же, характером главной героини и рассказчицы. Характер в равной степени типичный и уникальный. Теперь таких нет. Жизнеустойчивый Дон-Кихот. Князь Мышкин, которого с ума не сведут. Словом, хороший советский человек. Два прилагательных очень важны. Именно, что хороший и именно, что – советский. Загадка, знаете ли, тайна. Каким образом в условиях очень лживого, очень жестокого, очень лицемерного общества сформировались честные, добрые, прямо-и-простодушные люди? Вопрос, знаете ли…

 

Франкфурт Т. Невыдуманные рассказы. – СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – 192 с.  Доступно в РНБ: 2016-2/1500.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018