004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
22 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 40.

Есть одна особенность у петербургской (скорее, ленинградской) культуры. А она есть такая, особенная. Особая. Назовём её чуть иронично, так, как была названа одна из лучших книг ленинградской литературы «Республика ШКИД». Одна такая большая, большая республика воспитателей и воспитуемых, чаще всего трудно-воспитуемых. Здесь, в этом ареале, все друг друга воспитывают. Отношения «учитель-ученики» здесь прочнее, интимнее, чем где бы то ни было. Вспомним самого яркого и самого знаменитого отпрыска ленинградской культуры: Бродского. Вспоминаешь о нём и непременно вспоминаешь про его (назовём вещи своими именами) воспитательницу: Анну Ахматову.

Эта преамбула сама просится на монитор, коль скоро речь зашла об удивительной, право же, книжке геолога, поэта, киносценариста и … воспитателя Вячеслава Лейкина: «Всегда по четвергам». Воспитателя опять же – типично петербургского, ленинградского. Не гуру, не авторитетного мудреца, коему следует внимать с пиететом, поклонением и обожанием, чтобы не сказать, обожением, а … старшего друга, который пожил побольше, прочитал побольше, подумал побольше, посему лучше его послушать, но можно с ним и поспорить, пошутить, поиграть, в конце-то концов.

С 1972 года Вячеслав Лейкин вёл литературный кружок в 448 комнате в Доме Печати на Фонтанке, неподалёку от Большого Драматического театра. Обучал подростков технике стиха, объяснял им, что такое монорим, акростих, какие есть стихотворные размеры и как ими пользоваться, выслушивал их стихи, давал советы, задания, читал хорошие стихи, чужие и свои. В общем, натаскивал. А потом написал об этом своём опыте книгу. Весёлую, игровую, печальную.

Вообще-то, о поэтах и поэзии такой и должна быть книга: весёлой, игровой и печальной. Сейчас я процитирую чуть ли не целую главку из этой книги, чтобы вы поняли, что я имею в виду:

«Её не было в Четыреста Сорок Восьмой почти полгода. Наконец позвонила:

– Вы меня все там, наверное, забыли, да?

– Где ты? Что с тобой? Болела?

– Немножко.

– Дела какие-нибудь срочные?

– Никаких. Только уроки.

– А не приезжала почему?

– У меня стихи перестали сочиняться.

– Не понял.

– Стихи не пишутся.

– Ну и ничего страшного. Понепопишутся и снова начнут. Так у всех бывает.

– У меня не начнут. Это окончательно.

– Почему ты так решила?

– Я не решила, я почувствовала. Раньше сами писались. И вдруг не стало. Сразу. Как обрезало.

– А ты попробуй через «не могу». Все так работают.

– Я не хочу работать. Я хочу, чтобы они сами.

– Ну не могут они сами. Им помочь надо.

– Не хочу. Да и всё равно ничего не получится.

– А что же делать? Ведь это ужасно!

– Почему «ужасно»? Нормально. Займусь чем-нибудь другим. Живут же люди без стихов. И ничего, счастливы даже..

– И что же, ты ни капельки не жалеешь?

– Немного. Самую малость. Я ведь всё-таки целых три года писала. Даже четыре. Ну и хватит. Хорошего понемногу. Может, я уже написала все свои стихи…

Ей десять лет. Всего десять лет. Или – уже?

А может, и в самом деле она написала уже все свои стихи. Но ведь это несправедливо».

Здесь зацеплена одна проблема, о которой стоит сказать. Как можно научить стать поэтом? Поэт в большей степени судьба, чем профессия. Грубо говоря: чему можно научить девочку, которая в 13 лет пишет такие стихи:

«Я не читала Библию. Нет. Нет. Нет.

Когда я родилась, мне был дан совет

Выбрать три добродетели из ста тридцати пяти:

Отвечай за убитого не тобой

Гимнов во время войны не пой,

Иди по единственному пути.

Моё наследство: пять тысяч изящных строк,

Чужой запад и золотой восток.

Мне были даны пороки: злоба, усталость, лень,

Я любуюсь собой и жалею себя весь день.

Моё зеркало – восторги чужих людей,

Мой предок – маленький иудей.

Мои руки не будут ласкать и петь,

Я презираю салонное слово «смерть».

И только ночью, сны и покой губя,

Я презираю и очень боюсь себя».

Повторюсь, чему тут учить? Тут поучиться стоит познанию мира, поэзии и … самопознанию. Не могу не свернуть в сторону. Простите, мистическую. Всё ж таки Жюль Ренар прав. У поэтов (если они настоящие поэты) одна душа. Чем ещё объяснить тот факт, что 13-летняя Полина Барскова пишет по сути дела про то же, о чём в то же самое время пишет пожилой поэт-фронтовик Борис Слуцкий, пишет в стол, без малейшей надежды на публикацию:

«Важно не примкнуть к победителям,

Не приветствовать их парад.

Это чем почтенье к родителям,

Предпочтительнее стократ,

И чем верность в браке полезнее,

И чем стойкость во время болезней,

И приятней, чем скромность сама.

Это поумнее ума.

Эта штука сильнее «Фауста»: не понравиться,

Позабавиться не любовью, злобой к себе.

Эта штука равна судьбе».

Вернёмся на первое. Научить стать поэтом нельзя. Если 10-летняя Оксана Таушен чувствует, что написала все свои стихи, чем тут поможешь? Если 13-летняя Полина Барскова формулирует: «Отвечай за убитого не тобой…», то, что можно прибавить к её мудрости? Можно научить стихотворной технике. Это – да. Кстати, в современной ситуации разболтанного вдрызг и в хлам стиха очень важное «научение». Но ведь и это не так важно, в конце-то концов. А что важно? Сейчас я приведу ещё один большой отрывок из книги, потому что он кажется мне едва ли не символическим:    

«В один из зимних четвергов обитатели Четыреста Сорок Восьмой сидели в полумраке и сочиняли сказку про грустного принца, который был от рождения горбат.

Они сочиняли эту сказку по кругу: сначала рассказывает один, затем подхватывает другой, третий и так далее.

Время шло, сказка сказывалась, и принц оставался по-прежнему одиноким и печальным: приятели над ним смеялись, девушка, которую он полюбил, была к нему холодна. И вот он стоит уже на диком утёсе над бурным морем и прощается со своей нелепой и горькой жизнью…

И тут одна девочка предложила потрясающий выход: когда принц бросился со скалы, горб, принесший ему столько страданий, вдруг лопнул и оттуда развились два огромных белоснежных крыла. Принц взмахнул этими крыльями и полетел над морем, над миром, над своей печальной судьбой!

И все в Четыреста Сорок Восьмой облегчённо вздохнули, зажгли свет и начали прощаться до следующего четверга…

Девочку, спасшую принца, и сказку, и соавторов своих, звали Яна Кане».

Попытаюсь объяснить, что в этом отрывке символического применительно к самой книжке о литературном кружке детей-поэтов. Понимаете, кое в чём Зигмунд Фрейд прав. Детство и отрочество вовсе не счастливая, золотая, беззаботная пора человеческой жизни. По-настоящему-то, это одно из самых трагических времён жизни человека, когда человек втесняет себя в незнакомый, чужой мир. Когда он мало, что знает, когда защитные рефлексы не выработаны, слой кожи не наращен.

В детстве и отрочестве каждый чувствует себя вот таким вот «горбатым принцем», у которого когда ещё лопнет горб, когда ещё разовьются крылья. Но к этому общему прибавляется нечто специфическое. Подросток-поэт – горбатее вдвойне. Уже поминаемый мной Иосиф Бродский рассказывал Соломону Волкову об очень интересном (мягко говоря) своём ощущении. Вот поработал он (допустим) над каким-то своим стихотворением. Написал (скажем) «Большую элегию Джону Донну» («Джон Донн уснул. Уснуло всё вокруг…»). Вышел погулять. И в какой-то момент понял, почувствовал, что то, над чем он работал; то, что для него жизненно (или смертельно) важно, для абсолютного большинства прохожих, в лучшем случае, абсолютно несерьёзно, а в худшем – может быть, и враждебно.

Это ощущение может и с ума свести, и в отчаяние вогнать, и в соблазн снобизма ввести, мол, изыдите, профаны, не для вас пишу! Вот, чтобы этого не произошло, должна быть своя компания, свой круг единомышленников или единочувствователей, или как было написано в одном замечательном фантастическом детективе: единочаятелей, чтобы пожилая, уважаемая тобой (и не только тобой) женщина прочла бы «Элегию Джона Донна» и ахнула: «Да, знаете ли Вы, что Вы написали?» Чтобы бородатый, очкастый мужик с рюкзаком за плечами обошедший весь необъятный Север нашей необъятной Родины одобрительно кивнул: «А Вы знаете, Яна (или Ксана, или Аня, или Сева) хорошо!» И чтобы вокруг были друзья, которым интересно и важно то, что интересно и важно тебе, чтобы ты видел: не один ты такой … урод … с горбом, в котором спрятаны крылья.

Собственно говоря, если прочесть внимательно «Всегда по четвергам», становится понятно: это-то и было главное в воспитательной деятельности Вячеслава Лейкина – вырыть норку, где талантливым, тонко чувствующим подросткам будет … интересно, уютно, свободно. Им можно будет прочесть поэму Георгия Оболдуева «Живописное обозрение», объяснить, что при жизни поэт не печатался ни разу, зато был сослан, воевал, еле, еле сводил концы с концами, но вот зато … писал:

«Скрипучая пышнота капуст;

Ревматические опухоли картошек;

Деревянные кубари реп;

Лошадиные коленки свёкол;

Ядрёные корни морковей;

Помойная доблесть редек…»

И они поймут, что это за профессия-судьба такая: поэт. Вдохновятся и примутся вслед Георгию Оболдуеву сочинять:

«Драные рубашки капуст;

Злые глазки картошек;

Китайские мордочки реп;

Распаренные бока свёкол;

Пожухшие чувства петрушек…»

Поймут, что это игра, но игра очень серьёзная. Очень нужная людям. И тут надо сказать вот что: у культуры, вообще, у литературы и у поэзии (в частности) есть две опасности. Одна – назойливое морализаторство, навязчивое культуртрегерство. За уши тянуть к высотам познания. Хочешь-не хочешь, а читай, обормот такой-сякой, «Обломова», слушай не рок и не попсу, а классическую музыку! Результат понятен. Тошнить начинает от любой классики. Другая опасность – снобизм, дешёвое аристократство. Мол, брысь, непосвящённые – вы в офсайде. Идите матч футбольный смотреть или детективы читать… дурацкие. Мы тут Марселя Пруста постигаем.

А вот Лейкин удивительным футбольным (раз уж офсайд вспомнили) финтом обошёл обе эти опасности. Он сделал высокую культуру интересной для детей, для подростков. И в то же время – вот это удивительнее всего – не сделал из них снобов, не приспособленных к жизни. Видно же по их текстам, что это очень трезвые, очень весёлые, очень много понимающие в окружающей их жизни люди, которых с ног (в их 10-13 лет) не так-то просто сбить. Они и нахулиганить могли … опасно и поэтически.

Вот дивная история:

«Однажды на весенние каникулы несколько представительниц Четыреста Сорок Восьмой отправились в город Тихвин. Отдохнуть, добавить впечатлений, а, главное, побыть вместе.

Они бродили по тихому солнечному Тихвину и беспрерывно говорили, говорили, перебивая друг друга, захлёбываясь здесь же возникающими идеями, и словно бы ничего вокруг не замечая.

Нет, кое-что они всё-таки замечали. Например, бетонного монстра на центральной площади, изображающего угрюмо-неотвратимое соединение серпа и молота, и, каждый раз, проходя мимо сего мертвящего взор изваяния, они останавливались, замолкали и как-то заворожено клубились вокруг.

В результате на бетонном сооружении этом появилась весьма различимая надпись: «Люди, вы этого хотели!»» И ведь не возразишь.  

Словом, прочтите эту книгу. В конце концов, просто многое узнаёте, что такое «цзацуань», например, или чем отличается ямб от хорея. Хорошие стихи почитаете, подивитесь, что писали эти стихи дети от 8 до 14 лет. Ну и услышите голос мудрого, ироничного человека. Именно, голос, интонацию. Возвращаюсь к началу, если и есть какая-то особая, особенная «ленинградская проза», то её отличительное свойство: интонация. Спокойная, чуть насмешливая, чуть печальная. Всё чуть, без вольтажа, без пафоса, без котурн. В этом-то случае и слышен за печатным текстом – голос человека. Мудрого и ироничного. Настоящего воспитателя подрастающего поколения в огромной «Республике ШКИД».

Лейкин В. Всегда по четвергам: Рассказы, зарисовки. – СПб., «Геликон Плюс», 2015. – 304 с.

          

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018