004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 42

 

Есть одна очень важная, больная и болезненная тема в современном мире: изгнание, беженство, миграция, эмиграция. Я об этой теме подумал, когда дочитал книжку Валентины Ботевой «Огонь и глина». Впрочем, сборник её стихов с 1985 до 2015 стОит многих рассуждений. Например, о том такой ли уж миф дружба народов в Советском Союзе? Такой ли уж миф – русский язык, как язык межнационального общения? Книга украинской поэтессы, изданная в Вильнюсе на русском языке, свидетельство того, что не вовсе миф. Что-то ещё осталось, что-то ещё теплится, что-то было создано, что не уничтожить.

Мне поначалу не понравился подзаголовок книги: «Стихотворения разных столетий». Показался претенциозным. И неточным. Строго говоря, не разных столетий, а двух – ХХ и XXI. Да и вообще: спасибо, что не тысячелетий. А потом, когда я начал читать стихи, я подумал, что слишком строг. Валентина Ботева пусть и слишком резко, но точно обозначила то, что с ней и не только с ней произошло. Разлом времён… Ты была в одной эпохе и оказалась в другой, а после ещё и в третьей. В подзаголовке сообщила о том, что «история над нею пролилась», а в стихах сообщила все детали этого ливня истории.

Вот первые стихи восьмидесятых. Безвременье, застой, за которым была социальная катастрофа, гибель целого мира, целой культуры, от неё остались обломки, этими обломками и живы интеллигенты: «Гости съезжались на дачу, но не было дачи, / Не было лип одряхлевших и лейки в саду, / Забытой хозяйкой с вязальною спицей в придачу, / И не было лодки в подёрнутом ряской пруду…» Их немного, поскольку довольно быстро время пошло в разнос. История проснулась.

Есть одно стихотворение конца восьмидесятых у донецкой поэтессы, Валентины Ботевой, которой ещё предстоит бежать из родного города Донецка, но она этого не знает, и знать не может, от которого вздрагиваешь, по поводу которого, поёживаясь, думаешь: «Поэты всё же пророки… Правильно Тютчев писал: «Стоим мы слепо пред судьбою, не нам сорвать с неё покров. Я не своё тебе открою, но бред пророческий духов…». Это стихотворение «Щепка» с эпиграфом: «Каждая щепка имеет право на полёт. Из Декларации прав щепки». Вот два четверостишия оттуда:

Лес рубят – падают дубы,

Хоть корни цепки,

А мы – велением судьбы –

Летим, мы – щепки!

Хозяин прочен и востёр,

Из лучшей стали,

Желает батюшка-топор,

Чтоб мы летали.

Пройдёт 25 лет и Валентина Ботева, уезжающая из Донецка в Ивано-Франковск, опишет полёт щепок не метафорически, реалистически, бытово, по-житейски просто, страшно:

Не верь никому, только своим глазам,

Только тому, что под рукою – рядом.

Что там сегодня? Донбасс, чемодан, вокзал,

Тёмная тётка с остановившимся взглядом.

И говорить не хочет. Зато галдят

Несколько ребятишек – её, наверно.

Женщина, угомоните своих ребят!

И не моргнёт. Просто стальные нервы.

А так, конечно, в городе тишина.

Солнце. Сирень. Какая ещё война!

Но до этого прошла целая жизнь, целая эпоха. Перестройка, когда «тоска по мировой культуре», казалось бы, была почти утишена у советских интеллигентов, прежде довольствовавшимися тем, что пробивалось из-за «железного занавеса». Теперь можно съездить, да хоть в Ливию! Чудесный ливийский цикл всё с той же неутишенной, неутешенной тоской по мировой культуре, как её ни утишали и не утешали:

Где вечный Рим? Где стены Карфагена?

Да вот же всё: лишь руку протяни –

Плащ Апулея промелькнёт в тени

Колонн, слепящих как морская пена.

Осталось всё – и Эа, и Сабрата,

И золотая ковкая латынь,

И моря неразбавленная синь,

Исчезло только время – без возврата.

Можно вспомнить, как в юности читала Хемингуэя и рискнуть стихами, как он, а чем мы хуже? Хемингуэя? Эрнста нашего с бородкой и в свитере?

что-то случилось – сказала она ему

нет всё как прежде – ответил он заказав

что-то двойное с оливкой или с водой

негр саксофон к лиловым поднёс губам

та же мелодия тот же худой гарсон

дождь барабанил так же тянуло в сон

да всё как прежде – сказала она ему

всё изменилось – ответил он – не пойму

может быть, вкус оливок или воды?

А, кстати, действительно, не хуже. И, ещё раз, кстати, благодаря этому стихотворению становится очевидно (слышимо ушами), что стакатированная, телеграфная проза Эрнста Хемингуэя, куда ближе к поэзии, к «тесноте стихового ряда», чем, скажем, пышное многословие Фолкнера.

А можно … вообразить себя Гёте, вай нот? Гёте разных возрастов: молодого автора «Вертера» и усталого старика, на которого с пугливым непониманием смотрит его молодой секретарь.

Старик стал неумерен в пище

да и в вине,

он ни минуты не был нищим,

и на войне

не метил в этот лоб упрямый

зрачок ружья,

к нему благоволили дамы

и их мужья.

Он вечный баловень Фортуны –

всё дело в ней!

Знал, как затронуть наши струны

знаток камней

и человеческого сердца,

не без причин

пожаловал поэту герцог

высокий чин.

Советник Тайный! – как он важен,

отменно сух,

И лишь огонь из чёрных скважин –

из этих двух,

что даже не назвать очами,

вас обожжёт,

но тем надменней и печальней

запавший рот.

Как он устал… Был долгий ужин,

вино, коньяк.

Сидит он, натянув потуже

ночной колпак.

Окно раскрыто – веет август

дурманом трав,

и знает одряхлевший Фауст,

что Вертер – прав.

А можно вообразить себе появление … зонтика в античном мире. Ведь это же нечто новое, невиданное, нелепое, непривычное. Как на него смотрели те, кто ещё не был знаком с этой новинкой? Каким зловещим нарушением привычного порядка вещей казался … зонтик.

SONTUKOS

Утром дождь прошёл, и прошёл прохожий,

Край гиматия– в круглых каплях ртути,

Он в руке сжимал нечто, что похоже

Было на прутья.

А на прутьях тех лоскута виссона –

Не страшна ему никакая влага,

И гляжу я вслед умопотрясённо

Выдумке мага.

Чудный сей предмет к нам попал недавно,

Демос подхватил, до обнов охочий,

И теперь богам стали все мы равны –

Кудри не мочим.

Как бы Зевса гнев не ударил в темя,

Ибо отклонён дар громокипящий.

Локонов красу защитив на время,

Что мы обрящем?

Но вот рядом, параллельно и перпендикулярно, если так можно выразиться с этой утешенной и утишенной (не до конца, не до конца) «тоской по мировой культуре», перпендикулярно и параллельно с пониманием того, что позади нас была социальная катастрофа, что все мы дети этой социальной катастрофы, растёт предчувствие (на то и поэт, на то и пророк), что грядёт ещё ЧТО-ТО. Ещё ЧТО-ТО растёт на горизонте – неотвратимо, непреодолимо, неизбежно. Потому-то и переводится стихотворение великого греческого поэта ХХ века: Константина Кавафиса «В ожидание варваров». И – честное слово – мне этот вольный перевод нравится больше, чем точный перевод Геннадия Шмакова и даже – Иосифа Бродского.

– С чего бы это так народ взволнован?

– Ждёт варваров – сегодня будут тут.

– Но что ж сенат не издаёт законов?

– Ждёт варваров – они и издадут.

– А Император в самом лучшем платье

что делает у городских ворот?

– Ждёт варваров, чтоб почести воздать им,

он равного себе по рангу ждёт.

– А преторы, зачем они в каменьях?

Смотри-ка – изумруд, сапфир, гранат!

– Ждут варваров, что любят украшенья.

– Но отчего же риторы молчат?

– Ждут варваров – им не по нраву речи.

– Почто фонтан на площади умолк?

– Жди варваров – они уж недалече,

они в водопроводах знают толк.

– Но что за суета? – народ в разброде,

кричит, спеша укрыться по домам!

– Да варваров и вовсе нет в природе,

о чём с границы доложили нам.

Так что ж теперь нам делать? – вот задача,

ведь с варварами было б всё иначе.

Конечно, всё было бы иначе … с варварами. На следующей странице Ботева продолжает тему, предложенную Кавафисом. Ожидаемо продолжает, но от этого не менее жутко:

Но варвары пришли, когда не ждали,

А вроде бы их не было нигде.

Сенаторы друг друга награждали,

И заседали преторы в суде.

Наш Император был в недоуменье –

Ведь, кажется, дождался, наконец,

Но варвары, не выказав почтенья,

Разграбили и подожгли дворец.

И риторы, увлечены речами,

Не слышали подкованных сапог.

А варвары пришли. Они молчали.

Молчал фонтан. Но он давно умолк,

Что варваров нисколько не смутило –

Они вполне обходятся вином.

У них есть вождь по прозвищу Атилла,

И это всё, что знаем мы о нём.

Притихшие, мы как зверьё по норам,

Сидим в домах – что делать нам теперь?

Но говорят, они уйдут – и скоро…

Эй, кто колотит сапогами в дверь?

Писано в 2001 году, а в 2014 пришла война. И изгнание. Бегство. Из родного Донецка в Ивано-Франковск. И другие стихи.

Беженцы хуже прОклятых, так и знайте,

Пьют горькую, работать никак не хотят,

Залезут с вечера на полати –

И до обеда. И так вот сто дней подряд.

Днём выходят. Поодиночке – до магазина.

Смотрят под ноги – не окрест.

Вздрагивают, если где лопнет шина.

Видишь, тот чёрный – он вообще не ест.

Пьёт, конечно. Смолит вместо закуски.

Хоть бы чего спел или рассказал.

Вроде и не хохол. Но не наш, не русский.

Что ему скажешь? – Донецк – чемодан – вокзал!

Или вот это:

Май. Сирень. Благодать.

Но прежними нам не стать.

Этот рушник в крови –

А крестики не твои.

Твои – это чёрный смрад

От градов да от гранат,

Бездумный прищур бурят,

Так, что, говоришь – ты брат?

Видишь – там плачет мать,

Сжал кулаки отец.

Прежними им не стать,

Мы разошлись вконец.

Или вот это:

Мы ведь взрослые люди, нам умирать не страшно,

Лучше о смерти не думать, смеяться и просто жить.

А то, что убили старушку где-то под Иловайском,

Жалко, конечно. Всё же уныние – это грех.

И мы унывать не будем. Тоже умрём. Не повод.

Убили, ну да. Не ясно – наши или вон те.

А мы ни при чём, не нами запущена мясорубка,

Лучше о ней не думать. Уныние – это грех.

Ребёнку осколком ножку? Где этот Мариуполь…

Не нашему же. Вон скачет наш, не загонишь в дом.

Да, я плачу налоги. Оплачиваю убийства?

А может, как раз лекарства! Уныние – это грех.

В общем, хорошую книжку написала изгнанница, донецкая поэтесса, ныне живущая в Ивано-Франковске. Хорошую книгу на русском языке издали в городе Вильнюсе. Стоит прочесть.

Ботева Валентина. Огонь и глина: стихотворения разных столетий. – Вильнюс, 2016. – 172 с. Доступно в РНБ: 2016-3/21351.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018