004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
18 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

 Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 43.

 

Здравствуйте, отпуск мой кончился и мы снова читаем вместе. На сей раз перед нами книжка: «Ленинград Довлатова» Льва и Софьи Лурье. Помните, были такие книжки: «Достоевский в Петербурге», «Репин в Петербурге»? Кажется, что эта такая же. Но это только кажется. Название «исторического путеводителя» (такой у книги подзаголовок) о том свидетельствует. Не писатель в городе, но город писателя. Это очень верно именно по отношению к Довлатову и Ленинграду. Довлатовский Ленинград поместился на литературной карте так же прочно, как Петербург Достоевского. Но Петербург Достоевского – штамп, затёртая пошлость, а вот Ленинград Довлатова – нечто новое, хоть и само собой разумеющееся, и вроде бы в глаза бросающееся, но как-то по сию пору никем не произнесённое. Есть ещё один момент, обозначенный в названии и объяснённый в предисловии: «Для большинства читателей Довлатова, которые годятся ему в сыновья, а то и во внуки, реалии социалистического Ленинграда туманнее, чем жизнь современного Хельсинки. Ленинград 1940-1970-х годов, словами Бориса Пастернака, «отдалённей, чем Пушкин, и видится словно во сне».

Постсоветский Петербург очень мало напоминает тот «город великого Ленина» – разве что дома сохранились. Наша задача – ввести читателя в этот малознакомый ему ландшафт». Это так. Я помню своё потрясение на спектакле Театра Ленсовета «Заповедник». На сцене «профилактическая беседа» капитана ГэБэ и писателя Алиханова (гениально сыгранного артистом Вахой). Передо мной в зале сидят две совсем молоденькие девушки (да, пожалуй, что и во внучки мне сгодятся). Одна шепчет другой, указывая на Алиханова: «А почему он, – на этот раз указывает на чекистскую тварь, – так его боится?» Другая шепчет: «А его рассказы за границей напечатали…» – «Ну и что?» Молчание и с облегчением воспринятое шикание: «Вы же в театре. Мешаете…» Так что да, в силу многих причин социалистический Ленинград туманнее, чем Петербург Пушкина или Гоголя. Надо признать: Софья и Лев Лурье с задачей дать исторический, зримый очерк этого города справились. То есть, они дали развёрнутый комментарий к рассказам Довлатова. Порой очень умело показывая, как Довлатов преобразовывал данную ему в ощущениях действительность, где он был точен, как фактограф и документалист, а где был не точен, но правдив, как всякий художник.

Допустим, в «Куртке Фернана Леже» абсолютно точно описан талантливый и преуспевающий физик, сын великого артиста, Николая Черкасова, Андрей Черкасов и его компания: «Его окружали весёлые, умные, добродушные физики. Меня – сумасшедшие, грязные, претенциозные дураки. Его знакомые изредка пили коньяк с шампанским. Мои – систематически употребляли розовый портвейн. Его приятели декламировали в компании – Гумилёва и Бродского. Мои читали исключительно собственные произведения». А вот появляющаяся в «Невидимой книге» обаятельная «тётка Мара» (у Довлатова все герои – обаятельные, даже чекистская мразь в «Заповеднике»), старший редактор в издательстве «Советский писатель», была не совсем такой, какой её описал племянник. Или совсем не такой: «Маргарита Степановна не относилась к категории приспособленцев, на что мягко намекает её племянник: не боялась вступаться за друзей и старалась помочь неблагонадёжным, начинающим авторам. Сын близкого друга Мары Довлатовой, писателя Юрия Германа, режиссёр Алексей Герман вспоминал: «В 1949 году у отца были большие неприятности в связи с его книгой «Подполковник медицинской службы» (положительной героиней этой книги была еврейка, что по временам антисемитской «борьбы с космополитизмом» было крамолой и взрывом скреп – Н. Е.) Тогда отца объявили оруженосцем космополитизма: высокое звание космополита ему не походило, потому что он, в отличие от моей мамы, был русским. Было назначено собрание, на котором его должны были окончательно уничтожить. Папа сидел один, весь ряд вокруг него был пустым: никто с ним не хотел садиться. Демонстративно села к нему одна только Мара, хотя, конечно, очень боялась…» Надо объяснять молодому поколению, чего боялась, верно? Ареста боялась. Никто ж не знал, что вождь народа сдохнет через четыре года. Никто и не надеялся на «либерализацию режима», даже если этот убийца … боты в угол поставит.

Но помимо этих идеологических, политических ситуаций Софья и Лев Лурье великолепно описывают бытовые ситуации особого города в советской стране, всё одно остающегося «окном в Европу». Блистательное описание фарцовщиков. Это я опускаю: всю главку придётся выписывать, а она большая. А вот главку про «Ленинградский дом моделей одежды» (Невский пр., 21), пожалуй, рискну выписать: «В 1944 году в бывшем здании торговой фирмы Ф. М. Мертенса открылся «Ленинградский дом моделей одежды» – своеобразное КБ (не могу не заметить, что Лев и Софья, чересчур погружённые в историю, оставили без расшифровки эту аббревиатуру, не все из молодого поколения их поймут: конструкторское бюро, разумеется – Н. Е.) по конструированию коллекций для советской швейной промышленности. Лучшие в городе модельеры, искусствоведы, конструкторы, швеи, вышивальщицы. Роскошная библиотека с подшивками западных модных журналов, книги по истории костюма на основных европейских языках. Здесь, вообще, говоря, не шили; здесь было небольшое экспериментальное производство. Образцы расходились между сотрудниками Дома моделей и избранными, среди которых была, например, Эдита Пьеха. Витрины Дома моделей представляли собой актуальный журнал, глядя на который, городские модницы следили за тенденциями мирового «от кутюр». Манекенщицами здесь служили невероятные красавицы. Когда дамы, работавшие в Доме моделей, выходили в 6 часов вечера на Невский, это было шоу для посвящённых: столько стильных женщин в одном месте в Ленинграде больше нигде нельзя было увидеть. Много шума в своей компании наделал Валерий Попов, пригласивший несколько девушек из Дома моделей в ресторан гостиницы «Европейская» на банкет по поводу выхода его рассказа». Хорошо рассказано, вкусно. А какая глава о пивных ларьках! А глава про Елисеевский! Тут я немножко, чуть, чуть огорчился. Самую малость. Потому что Лев и Софья Лурье, конечно, не обходятся без цитат из текстов друзей Довлатова и не только мемуарных; стихи тоже цитируются. В главе о квартире Евгения Рейна (Рубинштейна, 19), скажем, приводится отрывок из стихотворения Рейна «Сосед Григорьев»: «Ему уж за девяносто. / Куда его жизнь занесла! – / Придворного орденоносца / И крестик его «Станислав». // Придворным он был ювелиром, / Низложен он был в Октябре. / Нас двое, и наша квартира / Затеряна в третьем дворе…» И когда я дочитал до Елисеевского, я всё ждал, когда авторы процитируют моё любимое стихотворение Рейна – «Елисеевский»:

Здесь плыла лососина,
как регата под розой заката,
и судьба заносила
на окорок руку когда-то,
и мерцала огранка
янтарного чистого зноя,
и казала таранка
лицо всероссийски речное.
Я сюда приходил
под твои сталактиты барокко,
уходя, прихватил
от норд-веста и юго-востока
то, что знаю и помню
и чем закушу рюмку Леты...
Только что-то сегодня
просрочены эти билеты.
Елисеевский, о!
Темнотою зеркал ты мне снишься.
Высоко-высоко
ты под буйные своды теснишься.
Ничего-ничего,
это было и, значит, со мною,
никуда не ушло,
ни за что не прошло стороною.
Стоит сунуть десятку
в твою золотую кабину,
и глубокую шапку
я снова на уши надвину.
Поглядит на меня продавщица
в бессмертном отделе.
Что ж, она отлучиться
могла, да и эти огни прогорели.
Я последним стою,
и звенит колокольчик: «Закрыто...»
Ни фортуна, ни злоба,
ни даже пустая обида —
сыпь мне мелочь, гони,
наконец, распоследнюю сдачу,
а умру — помяни,
и в ответ я невольно заплачу.
Потому что здесь был
пресловутый Эдем нашей жизни,
потому что не место
ни каверзе, ни укоризне
там, где дали кусок
и налили граненый стаканчик,
где ломался басок
и бывал неуживчивый мальчик.
Не за жир и витрины,
а за истину истинной веры,
и за Екатерину,
что глядела в огромные двери,
я запомнил тебя
кафедральным амбаром, собором,
и гляжу на тебя сиротой,
но совсем не с укором.
Было, было, прошло
и уже никогда не настанет,
осетрина твоя
на могучем хвосте не привстанет,
чтобы нам объявить:
«Полкило нарезаю потолще».
Это все хорошо,
что так пусто, угрюмо и тоще.
Это все ничего,
если время и знамя упали,
даже лучше всего —
пустота в этом оперном зале.

Простите за длинную цитату, но уж больно стихотворение хорошее. Недаром Иосиф Бродский не раз и не два называл своего старшего (ненамного) друга, Евгения Рейна своим непосредственным литературным учителем. Не процитировали это стихотворение Софья и Лев. Зато процитировали стихи Алексея Хвостенко, частенько со своими друзьями бывавшим в кафе на Малой Садовой, неподалёку от Елисеевского: «Пускай воюют пацифисты, / Пускай стреляют в них буддисты. / Пускай считают каждый выстрел, / А мне на это наплевать. / Пойду лежать на барабане, / На барабане или в бане. / Пойду прилягу на Татьяне, / Пойду на флейте завывать».

Это очень важный момент в книге «Ленинград Довлатова». Ибо это образцовая историческая книга. А что такое образцовая историческая книга? Это книга, проникнутая (скажем, патетически) пронизанная ощущением: история слоиста. Так написал Томас Манн в самом начале своего романа «Иосиф и его братья»: «Geschichteistschichtig» и переводчики сдались: каламбур непереводим: гешихте–шихтиг, история – слоиста. Не в этом дело, а дело в том, что Томас Манн прав. Все связаны со всеми – это то, что чувствует историк. Алексей Хвостенко и Сергей Довлатов, Евгений Рейн и Джек Керуак. Связаны не только потому, что современники, или потому что встречались друг с другом, а вот … потому что связаны. Это же ощущение, его трудно вербализовать. И точно так же прошлое связано с настоящим и будущим. Слои истории вминаются друг в друга: и бывший придворный ювелир живёт в коммуналке рядом с непечатающимся молодым советским поэтом. И летописец «социалистического Ленинграда» живёт на бывшей Троицкой улице (Рубинштейна), выгоревшей дотла 22 мая 1862 года.

С этого начинается книга: «Вплоть до 1860-х годов вся местность вокруг нынешней станции метро «Достоевская» напоминала скорее теперешнюю Вырицу, чем Петербург. Двух- и трёхэтажные каменные дома казались небоскрёбами среди преобладающей деревянной застройки. Какие-то огороды, пасутся козы, лает Жучка. (…) Нынешнюю застройку улицы определил катастрофический пожар 22 мая 1862 года. Это случилось в Духов день, когда проходил традиционный смотр купеческих невест в Летнем саду. (…) Вдруг в пять часов пронёсся слух: горит Апраксин двор. (…) Дул сильный западный ветер, поэтому огонь перекинулся через Фонтанку. К девяти вечера сгорело всё до Загородного проспекта. В результате в двух шагах от Невского проспекта образовалась пустошь, исключительно привлекательная для девелопмента». Как-то так читатель понимает символичность такого начала: самый весёлый и самый печальный писатель России второй половины ХХ века родился и прожил большую часть своей жизни на улице, чей архитектурный облик возник … благодаря катастрофе, несчастью, обрушившемуся на многие и многие семьи.

Конечно, здесь в самом начале книги проявилась ещё одна особенность книги «Ленинград Довлатова». Кроме того, что это образцовая историческая книга, это образцовая научно-популярная книга. Научно-популярная книга это ведь не та, которая понятно (популярно) излагает нечто научное. Нет, это та, после которой хочется ещё что-то узнать, например, про пожар 1862 года. Или, если ты знаешь что-то про этот пожар, хочется набиться в соавторы, дописать, добавить ещё слоёв в, и без того слоистую, историю. Скажем, я бы обязательно добавил к этому рассказу, что пожар 1862 года стал поводом для начала репрессий против радикальной, оппозиционно настроенной молодёжи России и что история этого пожара очень не прозрачна. Причина пожара не установлена. Официальная версия: самовозгорание. Даже жандармы не решились утверждать, что поджигали студенты-радикалы. Но как-то всё уж очень хорошо совпало для жандармов… и девелоперов. Не успели пылкие революционеры из «Молодой России» Петра Заичневского наводнить столицу листовками: «Дрожите правящие классы! Весь Петербург выжжем дотла…» – и бац – четверть столицы выгорает. Опять же и девелоперам плюс: какая пустошь образовалась. А связи жандармов и строительно-хозяйственных кругов ещё ждут своего кропотливого, умелого исследователя. Версия жандармской провокации 22 мая 1862 года так же отвергается историками, как и версия лево-экстремистского акта. А я вот думаю: why not? Почему нет? Одним пожаром столько зайцев убито: подставить либерального, не благоволящего органам госбезопасности, генерал-губернатора Александра Аркадьевича Суворова (внука полководца), получить карт-бланш на аресты оппозиционеров и преподнести девелоперам подарок – пустошь, готовую к застройке. Я верю в ум, силу, бессовестность и абсолютное отсутствие чести и жалости российских жандармов. Ради таких козырей сжечь четверть города? Легко…

Вообще, ещё дважды мне хотелось дополнить книгу. В главе о подростковой преступности послевоенного Ленинграда, в этом месте: «В 1944 году банда некоего Королёва (кличка Король), состоящая из учеников 206-й школы (где предстоит учиться Довлатову – Н. Е.) устроила драку с применением огнестрельного оружия в кинотеатре «Колос» и среди бела дня изнасиловала женщину-милиционера в Екатерининском садике». Во-первых, «некий Королёв» не так уж, чтобы и некий… Он – сын генерала. В дневниковых записях ленинградцев есть упоминания и об этой банде, и о суде над ней. Закрытом, само собой. Во-вторых, драка в кинотеатре «Колос» (с применением огнестрельного оружия) началась во время демонстрации фильма про Зою Космодемьянскую. В сцене казни Зои Король вскочил с места зиганул и заорал «Хайль», его подчинённые одобрительно захохотали и захлопали. В зале были фронтовики. Они и начали драку. Яркая картинка нравов послеблокадного города и миросозерцания одного из сыновей высшего командного состава советской армии.

В главе о работе Довлатова в редакции детского журнала «Костёр» мне бы хотелось дополнить такой пассаж: «Самому Довлатову удалось опубликовать в «Костре», написанный ради заработка рассказ о немецком коммунисте Фрице Маркузе, который сам впоследствии оценивал скептически». Во-первых, стоило бы сказать, что очерк этот обнаружила современная молодая исследовательница кино, Анна Ковалова, во-вторых, стоило бы рассказать о таллинском знакомом Довлатова, Фрице Маркузе. Однорукий ветеран Великой Отечественной, известный спортивный врач города Таллина стоит рассказа. Немецкий комсомолец и «ротфронтовец» Фриц Маркузе бежал из нацистской Германии. Поселился в Таллине. Приветствовал присоединение Эстонии к Советскому Союзу. В конце июня 1941 года пошёл добровольцем на фронт. Он был немец, но в Таллине в конце июня 1941 года творилось такое, что в добровольцы брали всех. Был тяжело ранен. Потерял руку. Остался в армии. Работал рупорщиком. На чистом немецком языке уговаривал немецких солдат не воевать против братьев по классу. После войны (подумать только!) – оказался в Казахстане. После 1956 года вернулся в Таллин, работал спортивным врачом. После распада Советского Союза уехал в Германию. Написал воспоминания. И – самое интересное, то, чего Довлатов никак не мог знать. Немецкий комсомолец и «ротфронтовец», Фриц Маркузе вовсе не был рабочим пареньком, увлёкшимся спортом, как это описано в беллетризированном очерке Довлатова. Нет, спортом Фриц Маркузе, действительно, увлёкся. Только папа у Фрица был крупнейший немецкий текстильный фабрикант, а брат Фрица – всемирно-известный философ и социолог, Герберт Маркузе, один из создателей ЦРУ.

Понимаете, какая замечательная книга получилась? На расширение. Что ты знаешь, то сам и дополняешь, а чего не знаешь, то стараешься дополнить. Я, например, не знал, что замечательный писатель-маринист, главный редактор журнала «Костёр», Святослав Сахарнов, был кандидатом … военно-морских наук. Во-первых, я и не подозревал, что есть такие науки, военно-морские. Есть, оказывается. Во-вторых, я до сих пор не знаю, что за диссертация была у Сахарнова. В нашем каталоге её нет. Это значит, что она шла даже не в ДСП… В-третьих, в генеральном алфавитном каталоге дата рождения Сахарнова (1923) есть, даты смерти нет (2010). Если кто-то из «отметки» читает вместе со мной, возьмите на заметку. При всей моей въедливости отметил всего две ошибки. Одна похожа на опечатку: «Здесь Достоевский писал «Братьев Карамазовых», Чернышевский – «Что делать», а Гаршин бросался в пролёт лестницы». Он что несколько раз «бросался»? Бросился, конечно. Вторая, мне кажется, принципиальнее: «В другом писательском доме на Малой Посадской, 8, жили Алексей Пантелеев, Михаил Дудин, Евгений Шварц, Даниил Гранин». Нет такого писателя: Алексея Пантелеева, как нет писателя Алексея Горького или писателя Иосифа Гроссмана. Есть писатели Л. Пантелеев (псевдоним Алексея Еремеева), Максим Горький (псевдоним Алексея Пешкова) и Василий (Иосиф) Гроссман. Но этими ошибками в такой блистательной, образцовой, настоящей книжке можно и пренебречь.

Лурье Л. Я., Лурье С. Л. Ленинград Довлатова. Исторический путеводитель. – СПб.: БХВ-Петербург, 2016. – 176 с.: ил. Доступно в РНБ: 2016-3/28989.

Новости
Памятные даты

Памятные даты января

18 января празднует день рождения соредактор журнала «Звезда», литературовед, литературный критик Андрей Юрьевич Арьев (р. 1940).

 

Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018