004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 44.

 

 

Когда-то давно, на заре моей литературно-критической деятельности, замечательный московский литературовед, Андрей Немзер, неплохо повозил меня физиономией по столу, дескать, этот гений-троечник для начала узнал бы, что такое семантический ореол метра, а потом брался бы рассуждать о стихах Заболоцкого «Ходоки» и «Где-то в поле возле Магадана…». За этот урок я Немзеру благодарен, поскольку узнал-таки, что такое «семантический ореол метра». Ритм стиха имеет некое значение. В ритме уже содержится то, о чём написано стихотворение. «Полюбил бы я зиму, да обуза тяжка, от неё даже дыму не уйти в облака. Эта резаность линий, этот грузный полёт, этот нищенский синий и заплаканный лёд…», – написал Анненский о разлуке, печали, гибели, а следом за ним: «Я убит подо Ржевом в безымянном болоте, в пятой роте, на левом, при внезапном налёте, я не слышал разрыва, я не видел той вспышки, будто в воду с обрыва – и ни дна, ни покрышки…», и ещё: «Ни страны, ни погоста мне не выбирать, на Васильевский остров я приду умирать…» Стихи-то разные, что у Анненского, что у Твардовского, что у Бродского, но некий общий ореол у них есть, печальный, гибельный. Ореол этот вбит размером стиха, его метром.

И вот взял я небольшой сборничек стихов Дины Бурачевской под шокирующим или кокетливым названием: «Дура», решил посмотреть, что под такой вывеской продаётся. Понимаете, названия художественных текстов вступают в непростые отношения с содержанием этих текстов. Если Элиза Ожешко называет свою повесть «Хам», то речь в ней пойдёт о деликатнейшем, воспитаннейшем человеке из простонародья, само собой. Если Достоевский называет свой роман «Идиот», то главный герой романа – святой мудрец. Так что «дура» вполне себе может оказаться и не-дурой. Взял, открыл, прочёл и улыбнулся, и растрогался. А потом … вспомнил … семантический ореол метра. Сейчас я процитирую всё стихотворение целиком, то, что меня растрогало и заставило вспомнить про семантику стихотворного ритма.

Пингвин сбежал из зоопарка.
Об этом много говорили.
Быть может, было ему жарко,
Быть может, голодом морили.

Он шёл по улице центральной,
На куклу странную похожий,
И вид его слегка нахальный
Пугал и радовал прохожих.

Он перешёл через дорогу,
Конечно же, не на зелёный,
Машинам вышел на подмогу
Патруль дорожный, удивлённый.

И вот обратно это чудо
Вернули в клетку зоопарка,
Но он опять сбежал оттуда
Бродить по улицам и паркам…


Если вы читали много стихов, то вы этот ритм узнаете. Вы даже вспомните несколько стихотворений, написанных этим размером. Я, например, сразу вспомнил стихотворение Павла Когана, посвящённое его учителю, Илье Сельвинскому: «Тигр в зоопарке». Сельвинский смотрит на тигра в клетке, а потом вместе со своим учеником, которому предстоит погибнуть на Великой Отечественной выходит на улицу:

Мы вышли. Вечер был соломенный,
Ты шел уверенным прохожим,
Но было что-то в жесте сломанном
На тигра пленного похожим.

Тем паче, что «на куклу странную похожий» и «на тигра пленного похожим» – прямая, чуть насмешливая перекличка. Пленный тигр и вырвавшийся на свободу безобидный пингвин. Но есть и куда более близкий по времени пример использования этого размера. Теперь уже хрестоматийный, не то, что зачитанный до дыр, запетый под гитару «Рождественский романс» Иосифа Бродского, посвящённый Евгению Рейну:

Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий…

И снова перекличка, эхо: «на куклу странную похожий» – «на розу жёлтую похожий…» Вот тут-то и понимаешь, что все три стихотворения написаны о … свободе, о рывке к свободе, о странной, фантасмагорической сказке города; о том, что все мы в клетке, но нет-нет, да и вырвемся и пойдём «бродить по улицам и паркам» «на куклу странную похожи», ну, или на жёлтую розу, это кому как повезёт, но в нашем жесте сломанном, когда воротимся в клетку будет что-то от тигра … пленного. «Ух ты, – подумал я, – а Дина-то Бурачевская совсем не дура, раз такие финты выкручивает…» Стал читать дальше. Здорово. Умно. Весело. Печально. Экстравагантно. Чёткость поэтического высказывания. Эмоция, закована в броню четверостиший. Нету расплывающихся в кляксу «метафизических глубин» кое-как рифмованных, а то и вовсе не рифмованных. Есть весь спектр человеческих чувств, причём доведённых до последней резкости.

Как ни странно, рядом с этой книжкой хочется поставить другую. Может, из-за формата. Она тоже маленькая, карманного формата, сунул в карман и пошёл в метро. Может, из-за того, что эта книжка так же легко читается хоть в метро, хоть в электричке. Может, из-за иронии, которая правит бал, что в той книжке, что в этой. А может, по контрасту? Короткое шокирующее название «Дура» и длиннющее на всю обложку: «Небесный ключ, или Назидательные рассказы из Священной истории, собранные для наставления и предостережения». К сожалению, мало кому известная современная русская поэтесса, Дина Бурачевская, и знаменитый польский философ и политолог, Лешек Колаковский. Во всём различны, а в чём-то похожи. В чёткости видения мира и в умении эту чёткость видения упаковывать в неожиданные формулировки. В юморе, иронии и самоиронии, что для поэта естественно, а для философа – странно. В том, что говорят с читателем наравне, не заискивают перед ним и не глядят на него сверху вниз: «А знаешь ли ты, допустим, значение слова «парадигма»? Нет? И о чём тогда с тобой говорить?» Кстати, частое употребление этого богатого слова в современной квази-научной литературе таково, что у читателя возникает стойкое ощущение: лихо употребляющие его сами не очень в курсе того, что они употребляют.

Нет, у профессора Оксфордского университета, Лешека Колаковского, никаких парадигм и синтагм. Всё, казалось бы, просто, а на самом деле, очень непросто. Впрочем, тогда, когда он писал свой «Небесный ключ», он был ещё профессором Варшавского университета. Нужно сказать пару слов про то, кто какой Лешек Колаковский. Родился в 1927 году в Радоме. Умер в 2009 году в Оксфорде. Похоронен в Варшаве на кладбище Воинские Повонзки. Отец расстрелян в 1943 году. Сам Лешек в 1945 году поступил в Лодзинский университет. В те времена он был догматическим марксистом. Это важно. Потому что он был настоящим марксистом, то есть, читал Маркса и думал над тем, что читал, а потом думал над тем, что видел. Марксизм, вроде католицизма – отличная школа ума. Если, конечно, ты не заучиваешь тупо законы диалектики или пятиступенчатое развитие всех человеческих обществ. Колаковский не заучивал. Он думал. Пытался свести концы с концами. В 1951 году побывал в СССР. Очень сильно ему не понравилось окончательно и бесповоротно построенное социалистическое общество. Вот с этого момента и начался его драйв, как раньше бы сказали, в стан антикоммунистов и антисоветчиков. В 1966 году после одной из своих лекций он был лишён кафедры и исключён из Польской объединённой рабочей партии. В 1968 году после мартовских студенческих волнений в Варшаве ему запретили преподавать. В 1970 году он эмигрировал. С 1977 по 1980 годы он – официальный представитель за рубежом «Комитета защиты рабочих», диссидентской польской организации.

«Небесный ключ…» – его книжка 1957 года. Это … и тут … передо мной встают проблемы. В общем, это … «Занимательная теология». Знаете, были такие книжки: «Занимательная физика», «Занимательная математика», почему бы не быть «Занимательной теологии»? Разве теология – не наука? Даже атеист (умный), подумав и вспомнив великих теологов, согласится: наука, своеобразная, но наука. Берётся библейская история про Адама и Еву, Каина и Авеля, Иова, Бога и Сатану, Раав и лазутчиков Иисуса Навина пересказывается и комментируется. В сущности, Колаковскому удалось то, что пытался сделать Честертон. Он делает Библию – современной книгой. Честертон ставил перед собой такую цель, но достичь не мог. Слишком он был уютен, слишком был далёк от трагедии. А Колаковский рос в условиях трагедии, расстрелов, арестов, обысков, голода. Ему был близок трагический мир Библии. Впрочем, Колаковский не про Библию только пишет, он язвит и издевается над любой бездумной верой, над любым догматизмом, над любым начальстволюбием снизу и властолюбием сверху. Здесь процитировать бы что-нибудь хорошо, но увы – проза Колаковского целокупна, как сказал бы философски подкованный человек: тотальна. Его короткие, ироничные главки надо читать целиком. Рискну процитировать несколько заглавий: «Бог, или Противоречие между мотивами и последствиями действий», «Каин, или Интерпретация принципа «каждому по заслугам»», «Валаам, или Проблема объективной вины», «Ной, или искушение солидарностью», «Исав, или Отношение философии к торговле». В конце книги помещена главка, которую в 1957 году запретила печатать польская коммунистическая цензура: «Жена Лота, или Очарование прошлого». Вот из этой главки я, пожалуй, процитирую финал: «Мораль первая (относительно прошлого): нам кажется, что прошлое – это наша собственность. А оказывается, всё наоборот – это мы его собственность, потому что не в состоянии произвести в нём изменения; оно же заполняет всё наше существование.
Мораль вторая (относительно прошлого): если начальство и запрещает нам смотреть в прошлое, то это значит, что оно печётся о нашем благе. Ну, на самом деле, друг мой, неужели ты не каменеешь, когда смотришь в прошлое?
Мораль третья: ditto. Коль скоро быть лишённым прошлого – значит погибнуть, а углубляться в прошлое – тоже погибнуть, выход только один: влачить прошлое, делая вид, что его нет. Говорите, это слишком трудно? Но ведь многим такое удавалось. Что ж, да здравствуют многие!»

Бурачевская Д. Дура: Книга стихов. – «Геликон Плюс», Санкт-Петербург, 2016. – 128 с. Доступно в РНБ: 2017-2/171.

Колаковский Лешек. Небесный ключ, или Назидательные рассказы из Священной истории, собранные для наставления и предостережения. Пер. с польск. Ю. Чайникова. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – 176 с. Доступно в РНБ: 2017-2/292.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018