004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
24 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 47.

 

Вспоминается стихотворный экспромт, которым Фет почтил новый сборник стихов Тютчева. Насчёт того, что Муза «глядит: и на весах у ней вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей». Именно так. Новый сборник стихов поэта Дмитрия Быкова очень небольшой. Почти карманного формата. Но «теснота стихового ряда» такова, что… да… да… весомый вклад в русскую культуру, в русскую литературу. Стихи поэтом подобраны тщательно. Только новые. Исключены все откровенно эстрадные, фельетонные, юмористические стихи. Только лирика. Впрочем, Дмитрий Быков не был бы Дмитрием Быковым, если бы не думал о гипотетическом читателе, и не облегчил бы свой тяжёлый, насмерть серьёзный сборник юмористической балладой. Юмор, под стать книге, конечно, чёрный, но «Двенадцатая» баллада всё одно смешная. Очень. И очень серьёзная. Опять и снова, Дмитрий Быков не был бы Дмитрием Быковым, если бы не вписал свою смешную балладу в совершенно определённый культурно-исторический ряд, не встроил бы её в совершенно определённую традицию русской культуры, о чём он едва ли не прокричал названием. Кто ж не вспомнит в этом случае поэму о социальном переломе: «Двенадцать» Блока? Чем там кончается эта поэма? Правильно: Христом «в белом венчике из роз». Почему Он появляется в конце поэмы про красногвардейский патруль, про убийство одним из красногвардейцев своей любовницы «и от пули невредим, и от вьюги невидим»? Блок говорил, что и сам не знает, почему. Дмитрий Быков в этой своей балладе даёт свой ответ: потому что времена социального перелома, социальной катастрофы – времена богопосещения земли. В такие времена любой страдалец и мученик может стать Богом. В общем, «Двенадцатая» – иронический парафраз «Двенадцати». В поэме Блока Бог – невидим, его не найти. А в балладе Быкова Бога обнаруживают – и кто, и как! В общем, Бога по заданию Главы ищут жандармы. Настоящего, подлинного. «Меж мечетей, меж пагод, меж белых палат не впервой нам крамолу откапывать! Ведь нашли же однажды. А Понтий Пилат был не лучше, чем наши, уж как-нибудь», но … увы: «обшарив сакральные точки Земли, возвратятся герои в песке и пыли, из метели и адского печева, и признаются: «Мы ничего не нашли. А докладывать надо. А нечего. И возьмут они первого встречного – ах! – Да вдобавок ещё и калечного – ах! – И посадят без всякого повода, и хватают его, и пытают его, и в конце уже Богом считают его, ибо верят же всё-таки в Бога-то!» Дальше я пересказывать и цитировать не буду. Sapientisat. Понимающему достаточно. Жаль, конечно, что проспойлерствовал. Дмитрий Быков – один из немногих поэтов, мастеров баллад, то есть, не просто поэт, но поэт, умеющий работать с сюжетом, всё равно, как мастер детективов. В общем, кто понял поворот сюжета баллады, тому пересказывать дальнейший ход событий не надо. А кто не понял, тому… тем более не надо. Надо сказать, что ход событий не просто предсказуем, он… вполне себе каноничен.

Вообще, нынешние религиозные баллады Быкова – каноничны. Я подчёркиваю: религиозные баллады, а не баллады на религиозные темы. Что до каноничности этих баллад, то я процитировал начало Быковского стихотворения «Пасхальное» священнику и он кивнул: «Ну да, так и есть. Всё точно. Возражений быть не может». Баллада начинается так: «…А между тем благая весть – всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят – а может, сами захотели, – спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться некого – а чо там; бежал Фома, отрёкся Пётр, Иуда занят пересчётом, – но в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда, когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна – отказ от всякой перспективы».

По сути, перед читателями новый поэт Дмитрий Быков. То есть, разумеется, поэт-то прежний, но сильно изменившийся, прежде всего ритмически. Ритм для поэта это ведь как дыхание для живых существ. «Каждый пишет, как он дышит», – написал поэт Окуджава и срифмовал «дышит» со «слышит». Дмитрий Быков в ритмах своих был подчёркнуто традиционен, чтобы не сказать, старомоден. Ямб, хорей, анапест. Сейчас дыхание у него стало прерывистей, слух улавливает больше угловатого хаоса, чем уютной гармонии. По таковой причине Дмитрий Быков начинает использовать непривычные для русской просодии стихотворные размеры, например, «шаири» – размер, которым написана поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» или александрийский стих, или ритмы блюзов. Целый небольшой цикл получился у поэта: «Блюзы»: «Холодный», «Горячий», «Калифорнийский». Лучший из них: «Калифорнийский». Мне больше всего понравился «Горячий», с его начальным, абсолютно правильным, увы, далеко не для всех выполнимым советом.

В эпоху юности блудливой, напоминающей запой,

Ещё безрогой, но бодливой, отменно зоркой, но слепой,

Бессильный бог, неумелый гений,

ничей не муж, ничей не зять –

Я ставил выше всех умений уменье вовремя сказать:

– Отныне всё. Отныне хватит.

Не сомневаясь, не трясясь,

Отныне часа не потратит моя душа на эту связь.

Здесь никого уже не будит ни закат, ни рассвет,

Здесь ничего уже не будет и ничего уже нет.

Не затевай высокой драмы на общепитовском пиру,

Не жди зияния от ямы, не путай бездну и дыру.

Пока не бьюсь за каждый день я,

пока я молод и брезглив –

Нет хуже лжи, чем примиренье.

Нет высшей страсти, чем разрыв.

Не разводи садов в пустыне,

с ней труд не сладит никакой.

Не брезгуй средствами простыми –

забыть, забить, махнуть рукой,

Без тени ложного стыда, не тратя лучших лет,

Иди туда, не знаю куда,

Но не сюда.

Нет,

Нет.

Слышите, как мерный, киплингианский ритм сламывается в столь же умело сработанную джазовую плясовую: «Отныне всё. Отныне хватит. Не сомневаясь, не трясясь, отныне часа не потратит моя душа на эту связь. Здесь никого уже не будит ни закат, ни рассвет. Здесь никого уже не будет и ничего уже нет…» Прочтите вслух эти стихи (а все стихи написаны для того, чтобы их читали вслух) и убедитесь гортанью: вы пару раз споткнётесь, проговаривая эти стихи, чтобы из одного ритма – размеренного – перепрыгнуть в другой – лихой, скороговорочный, джазовый.  

В принципе, этот поэт и раньше исключительно умело работал со стихотворными размерами, прекрасно зная, что такое «семантический ореол метра», вполне сознательно выбирал для поэмы о парне, призванном на военную службу в начале 80-х, в пору Афгана, тот анапест, которым были написаны: «Я убит подо Ржевом, в безымянном болоте, в пятой роте на левом при внезапном налёте» Твардовского и «Ни страны, ни погоста мне не выбирать, на Васильевский остров я приду умирать…» Бродского; но никогда прежде ритмы и стихотворные размеры не были такими необычными, такими … угловатыми, такими … на слух ломающимися. Стихи от этого становятся ощутимее, предметнее, живее, что ли? То есть, они становятся не просто текстом, а … предметом, пространством, в которое можно войти, из которого можно выйти. Позвольте пример из последних стихов Дмитрия Быкова:

Квадрат среди глинистой пустыни

В коросте чешуек обожжённых,

Направо барак для осуждённых,

Налево барак для прокажённых.

(…)

Нет там ни зелени, ни тени,

Нет ни просвета, ни покоя,

Ничего кроме глины и коросты,

Ничего, кроме зноя и гноя.

Но на переломе от мороза

К летней геенне негасимой

Есть скудный двухдневный промежуток,

Вешний, почти переносимый.

Но между днём, уже слепящим,

И ночью, ещё немой от стыни,

Есть два часа, а то и меньше,

С рыжеватыми лучами косыми.

И в эти два часа этих суток

Даже веришь, что выйдешь отсюда,

Разомкнув квадрат, как эти строфы

Размыкает строчка без рифмы. (Курсив мой – Н. Е.)

Вообще-то, все хорошие поэты воспринимают стихи, не как текст, а как объёмный предмет, как некую живую конструкцию. Совсем не похожий на Быкова поэт, Томас Венцлова, одно своё стихотворение заканчивает так:

Ритор сказал бы: спасают анжабеманы.

Стихотворенья закон, пустоту в цезуру налив нам,

отколет строку от строки, строфу от строфы, но

синтаксис бедный стремится срастить то, что разбито рифмой.

Не плоский текст, но нечто живое и объемное, что на глазах или, скорее, на слух разрывается и вновь срастается. А, может быть, Жюль Ренар прав и у всех поэтов одна душа. Иначе, как объяснить, что в первом же стихотворении нового сборника у Дмитрия Быкова возникает такой образ: «(…) Я повадился ездить на Кипр и Крит и нашёл наконец для себя аналог. На такой-то остров (курсив мой – Н. Е.) и я похож», а Томас Вецлова свой новый сборник называет: «Encomiuminsulae», что в переводе с латыни означает: «Похвала острову»? Стало быть, поэты чувствуют, ощущают, чуют: что-то в нынешнем мире обрекает их на отъединённое, островное существование. Заняты они чем-то, что подавляющему числу современных людей кажется ненужной, а то и просто вредной нелепостью. Но вот всё равно они этим занимаются. Стараются по мере сил.

Особенно трагично это ощущение для такого поэта, как Дмитрий Быков. Он ведь… моралист. Он пишет притчи, учительные притчи, недаром из всех его многочисленных профессий: журналист, литературовед, беллетрист, биограф, – так важна для него профессия: учитель. Он и впрямь учитель. Отсюда, кстати, раздражающая многих многословность его текстов. Он всё время старается всё разъяснить, чтобы понял уже совсем тупой, уже на последней парте двоечник и второгодник. Иногда он вышучивает эту свою особенность, заодно и тупость двоечников: «Хватит наивничать, вы учёные. Масса примеров – от нас до Чили. Что после серых приходят чёрные – это не новости, вас учили. Эта цитата настолько культова… Вот вам Стругацкие налегайте! (…) Иные спросят, хрустя попкорнами, вникая в суть моего отчёта: кого имею в виду под чёрными? Барак-Обаму, кого ещё-то». Не понять иронии в последних строчках может только дебил. Только дебил не поймёт, о чём написано очень мудрое и очень простое стихотворение Быкова в этом сборнике, которое мне так понравилось, что я его всё целиком и выпишу. Кроме всего прочего, оно мне нравится тем, что в нём явлен процесс поэтического, да и вообще художественного творчества. Живёт себе человек, с ним происходит некий случай, совершенно бытовой, настолько бытовой, что и случаем его назвать затруднительно. Так эпизодик мелькнёт на периферии жизни. Не поэт и внимания не обратит на этот промельк, а поэт задержится, отрефлектирует, оснастит рифмами, ритмом, скрепит мыслью, весьма (надо признать) непростой и пустит в мир:

Мне не жалко добрых – что жалеть добрых?

Мне жалко злых.

Призывает жалость на себе подобных

Грешный мой язык.

Жалко мне собаку, что на всех лает,

Видя в том долг,

Покуда ей навстречу вдруг не выбегает,

Например, волк.

Жалко, когда плачет «Я больше не буду!»

Форменный Ваал.

Я не знал Франциска, не встречал Будду,

А таких знавал.

Жалко атамана, что шайкой брошен,

Чёрного линкора, что пошёл на слом,

Жалко зла, столкнувшегося с большим,

Много большим злом.

Помнится, работал я в одной газете,

Был такой грех.

Там была старуха злобная в буфете,

Орала на всех.

Не так поднос держишь, не так посуду ставишь…

Задуматься – цирк!

Помню, спросишь: бабка, что ты меня травишь?

Она в ответ зырк!

Газета закрылась, въехала контора,

Не славная ничем.

Зайти туда по делу случилось нескоро.

Ну, думаю, поем.

Буфет сохранился, столики в зале,

Но больше не цирк:

Ужасные люди с плоскими глазами –

Олово, цинк.

Бабка подходит, узнаёт, плачет,

Ставит винегрет:

– Радость-то какая, вспомнили, значит!

Прежних же нет…

Что ж вы забыли, давно не приходили?

Стала я квашня.

Были тут люди, стали крокодилы… –

Разнылась, отошла.

Добрых мне не жалко, жалко мне злобных,

Крутых, пробивных,

Которые привыкли дразнить себе подобных,

А вляпались в иных.

Жалко мне наглых в минуту их страха,

(Не скажу – вины).

Жалко мне гордых в минуту их краха.

Мы теперь равны.

Мы теперь в обнимку пред лицом ада,

Позабыв стыд,

Лепечем, трепещем, говорим «Не надо»,

Но он не простит.

 

Быков Д. Если нет: Стихотворения 2015-2016 гг. – СПб., «Геликон Плюс», 2016. – 124 с. Доступно в РНБ: 2017-3/4958. 

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018