004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
22 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 48.

 

 

Жил-был режиссёр. Вадим Сергеевич Голиков (1932-2004). Окончил философский факультет ЛГУ. Заинтересовался театром, влюбился в театр. Поработал в школе-интернате преподавателем обществоведения, подался на Театральный, на режиссёрский курс к Товстоногову. Окончил. Была у него (судя по той книге, которую он писал с 1983 по 1985, а дописал в 1999 году, а напечатали эту книгу в 2016) весьма амбициозная и вполне фантастическая программа: соединить эмоциональный, жизнеподобный театр Станиславского с интеллектуальным театром Бертольта Брехта. Поставить такой эксперимент: чтобы в театре работал и брехтовский принцип остранения (зритель в зале не может не понимать, что на сцене – игра, что ему задают некие задачи, а он должен над ними подумать, разрешено даже вмешаться в действие, принять участие в игре, с места что-нибудь выкрикнуть, ответить на вопрос со сцены…), и принцип Станиславского – сопереживания тем, кто мучается там, на сцене; веры в то, что всё происходящее там, на сцене – действительность. Я не представляю себе, как можно соединить два эти принципа. Но в лучших пьесах Брехта («Матушка Кураж» и «Галилео Галилей»), наверное, можно постараться. Эмоционально очень крепко подпёрты: и вполне себе интеллектуальный выкрик в зал одного из персонажей «Матушки Кураж» по поводу её бед и несчастий: «Войною думаешь прожить? За это надобно платить…», и спокойное умное возражение Галилея своему истерящему ученику: «Горе стране, где нет героев!» «Горе стране, которая нуждается в героях». Зрителю жалко и матушку Кураж, у которой погибают все её дети, и сломленного Галилея. Словом, можно попытаться. Голиков пытался. Как, мы можем узнать только в пересказе. Ни один спектакль Голикова не был снят на плёнку. Спектакли – одноразовые произведения искусства. Случаются здесь и сейчас, и исчезают после случившегося. Судя по пересказам и фотографиям, судя по рассуждениям в его книге – интересно пытался. Неожиданно, парадоксально.

Начинается его книга, та самая, которую он писал с 1983 по 1985, а дописал в 1999 и назвал по-брехтовски, провокативно: «Игра людей людьми для людей», с его рассуждений о том, как он хотел поставить «Плоды просвещения» Льва Толстого и почему у него это не получилось. Как все русские интеллектуалы, Голиков был добр и простодушен и слишком привержен концепциям, не очень внимателен к грязи жизни. Он замечательно рассказал о своей концепции «Плодов просвещения» и так же замечательно (знаково) не заметил, почему у него не получилось воплотить эту концепцию на сцене. Сомневаюсь, чтобы кто-то помнил эту толстовскую комедию, высмеивающую спиритизм, поэтому вкратце напомню. К дворянам, помешанным на спиритизме, приходят крестьяне, которые хотят оттяпать у дворян землю. И оттяпывают с помощью горничной Танюши. Обманывают дворян, используя их бескорыстное увлечение спиритизмом. Агитка. Фарс. И ставили эту пьесу всё время, как агитку и фарс. Тупицы-дворяне и мудрые крестьяне. Бездельники и труженики. Вымороченная культура и культура, глубинная, народная.

Голикову скучно было так ставить комедию Толстого, особенно, после убедительных побед «глубинной культуры» над культурой, вымороченной. В 1969 году он многого не знал о разгромах дворянских усадеб в 1917-1918, о вырезанных семьях помещиков, сгоревших библиотеках, расшибленных в щепах роялей и прочего … вдохновительно-пугачевского, но, как и все наследники победы «глубинной культуры», о многом догадывался. Он обратил внимание на удивительное хронологическое совпадение: Толстой писал свою комедию в то же время, что и Герберт Уэллс свою «Машину времени». Опять-таки, напомню роман английского фантаста: в будущем земляне разделятся на прекрасных, изящных элоев, которые живут на поверхности Земли, занимаются искусством, поют, рисуют, танцуют, стихи пишут, музыку сочиняют; и на безобразных, отвратительных морлоков, которые живут и вкалывают под землёй среди жутких огромных машин. Время от времени морлоки выбираются на поверхность, охотятся на элоев, кого поймают, того едят… Так вот и живут.

Голиков из совпадения дат написания «Плодов просвещения» (весёлого фарса) и «Машины времени» (мрачной антиутопии) сделал вывод: а ведь «Плоды просвещения» о той же проблеме, что и «Машина времени»! Вот элои (спириты-дворяне), а к ним приходят морлоки (крестьяне), которые очень скоро элоев … съедят. Пока они только покусывают … элоев, но скоро, скоро лет через 20 приступят к полноценному обеду. Здорово! Тонко подмечено! Заметить в «Плодах просвещения» маааахонький росточек «Собачьего сердца», в осмеянном Толстым профессоре Звездинцеве разглядеть булгаковского профессора Преображенского это неожиданно и плодотворно.

Благодаря такому подходу в весёлом фарсе открываются неожиданные грани. Никто, например, не обращал внимания на то, что у горничной Танюши свои проблемы. Она любит буфетчика Петрушу, а её отец (один из тех крестьян, что пришёл выцыганивать у барина землю), благословления на брак не даёт. Не нравится ему Петруша. Никто так же не обращал внимания на то, что дворянин, профессор Звездинцев, спирит, очень сочувствует Танюше, но помочь ей ничем не может, и что вся афера с «духами» и «привидениями», которую проворачивают Танюша и Петруша на спиритическом сеансе – торговая операция, баш на баш: папаша, мы тебе землю от бар, ты нам согласие на брак!

Словом, повторюсь, тонко… Но … где тонко, там и рвётся. Голиков долго анализирует то, почему у него не получилось вот ТАК поставить «Плоды просвещения» и делает вывод: не смог объяснить артистам их задачи, не смог переломить их штампы: Звездинцев – тупица и фат; крестьяне – народные мудрецы с хитрецой; Танюша – субретка из французской комедии. И … ошибается. Не смог он ТАК поставить «Плоды просвещения», потому что Лев Толстой писал не ТАК. Лев Толстой писал агитку про тупиц-дворян, народных мудрецов с хитрецой и лихую субретку. Он, как его alterego Константин Левин из «Анны Карениной», объяснял дворянам: ребята, кончайте заниматься чушью, спиритизмом, освобождением братьев-славян, симфонической музыкой и развитием народных промыслов; давайте, земледелием займёмся, а? Ведь, если мы так гукаться будем, через десять лет у нас земли, вообще, не будет. Скупят лопахины и прочие купцы с разбогатевшими крестьянами. То, что в этой агитке можно разглядеть «холод и мрак грядущих дней» по Уэллсу или Булгакову, так это в плюс гению Льва Толстого. Но в этом случае разглядевшему надо идти до конца, дожимать концепцию, ставить не по Толстому, а против Толстого… Тут уж должны такие монстры на сцену выползти в образе крестьян, чтобы, действительно, морлоки вспомнились. Или Шариков. Голиков этого сделать не мог, до концептуального театра в его время и на Западе-то было далеко. А кроме того, он не мог этого сделать, потому что был добр. Злости в нём не было ни на гран. Цинизма в нём не было ни на гран.

Причём, Вадим Голиков был добр не только природно, стихийно, но и … идейно, идеологически. Природная его доброта брызжет с фотографий, каковые помещены в книге. Видно, что этот человек не может … врезать. А уж подло врезать, тем более. Видно, что это искренний человек, играющий в открытую. Идейная его доброта видна из текста книги. Он в любом персонаже пьесы, которую он собирался ставить, ищет доброе, его (персонажа) правоту. Это по Станиславскому: «Когда играешь злого, ищи, где он добрый…». Но в этом своём поиске добра в отрицательных персонажах Голиков доходил до полного неистовства. У него и обормот Наркис, и вечно пьяный самодур Курослепов из «Горячего сердца» Островского тоже, знаете ли, … добрые люди … со своей трагедией. В «Горячем сердце» это, кстати, сработало. Получилось.

Идейная эта доброта была (по-видимому) связана с тем, что Вадим Голиков был человеком левой, социалистической ориентации, искренним «коммунистом с человеческим лицом». Ведь в чём благородная, но ошибка любого последовательного левого мировоззрения? «Человек по природе добр. Злым его делают ненормальные социальные условия его социального существования. Поменяйте эти условия – и чуть не каждый станет Леонардо да Винчи или Микеланджело». Консерватор по поводу таких заявлений только морщится: «Счаззз, как же, будут они давинчами, держи карман шире, будут шляться от хрустальной рюмочной до алмазной закусочной – вот, что они будут…» И некая подлая, пусть и не полная правота в такой последовательно консервативной позиции есть. Куда ближе к истине, по-моему, не последовательные левые и не последовательные правые, а люди, левых убеждений, столкнувшиеся с подлой правотой правых. Вроде Варлама Шаламова или Джорджа Оруэлла. Добр-то человек, добр, но добро в человеке, человечность в человеке очень тонки и хрупки. Разрушить их труда не составит. Пара ударов или много ударов, в зависимости от тонкости слоя человечности – вот и сломался.

Саму книгу Голикова читать интересно, как интересно беседовать с умным, образованным человеком. Да, у него есть завиральные идеи, да, не всегда ты с ним соглашаешься, но … с ним интересно. Не соглашаясь с ним, ты обнаруживаешь, что задумался над тем, над чем ни в жисть бы до этого несогласия не задумался бы. Например, над тем, что «Плоды просвещения» единственное произведение русской литературы, где слуги изображены а) положительными героями б) много умнее своих господ. Ведь это очень интересный знак феодальности нашей культуры. Во Франции лакей Фигаро настолько положительный герой, что даже французский официоз носит его имя: «Фигаро», а в России слово «лакей» само по себе ругательство. А что плохого в … лакее? В обслуживающем персонале? Но все эти мысли и много других рождаются после того, как прочтёшь умного и образованного режиссёра-философа Вадима Голикова. С чем-то согласишься, что-то оспоришь, но думать-то будешь. А для чего ещё пишутся книги, как не для того, чтобы читатель думал?

Или сопереживал. Вот предисловие и послесловие, написанные друзьями Голикова, филологом Барбоем и философом Басевским, как ни странно, заставляют сопереживать, ну и думать, конечно. Там подробно рассказана с одной стороны злокозненная, с другой … счастливая судьба режиссёра-философа, Вадима Голикова. Кстати, из сочетания текста книги и текста предисловия-послесловия думающему читателю становится ясна причина нелюбви Товстоногова к Голикову, учителя к ученику. Сына репрессированных, Георгия Товстоногова, знающего, что зло в человеке не акцидентально (случайно), но субстанциально (сущностно), раздражал поиск добра во всех без исключения персонажах тех или иных пьес. По большому-то счёту, театрального, пусть и гениального, но консерватора, чётко следующего за автором той или иной пьесы, раздражали авторские трактовки чужих пьес талантливого провозвестника концептуального театра.

Да, не о том вовсе писал Островский своё «Горячее сердце», что все несчастны в этом мире, у всех … горячие сердца, только мир этот горячие сердца по-разному, но остужает. Островский писал на свою любимую, больную тему: горячее сердце только у женщины, у главной героини – все остальные, обормоты и монстры. Это тот вопрос, который Островский постоянно задавал русской публике: как же так получается, что в России по-настоящему сильны только … женщины, а мужики, или пьянь, беспросветная, вроде Курослепова и Градобоева, или хулиганьё, вроде Хлынова, или кобели и воры, вроде Наркиса? Для чего к этому ясному и актуальному вопросу прикручивать какую-то философию? Глаз какой-то гигантский вывешивать над сценой? Всё это от лукавого.

По нынешним-то временам торжества авторского, режиссёрского концептуального театра, когда дядя Ваня стаскивает с себя штаны, остаётся в грязных кальсонах и лезет на столичную штучку, Елену Андреевну, а та, вместе с залом помирает от смеха: о, какой темпераментный кавалер в глуши отыскался, не чета столичным; психолог, выходивший на сцену в спектакле Голикова «Роман и Юлька», чтобы рассказать зрителям о проблемах подростковой сексуальности, кажется робким и верным следованием повести Галины Щербаковой «Вам и не снилось», по которой был поставлен голиковский спектакль.

Но я-то рос в театральной, артистической среде и помню, как возмущались профессионалы сцены. Что там вытворяет Голиков в Театре Комедии? Это всё радости для инженеров, филологов и философов, нормальному человеку, всё это скучно и непонятно. (А что плохого в референтной группе, целевой аудитории: инженеры, филологи и философы?) Вот, для чего у Голикова в «Селе Степанчикове…» появляется какая-то Сноска? Прерывает действие и принимается рассказывать зрителям, что этот монолог демагога и словоблуда, гниды-гадины, Фомы Опискина, пародия на соответствующее письмо Гоголя из его «Выбранных мест из переписки с друзьями»… Зритель на лекцию что ли пришёл? Или в театр? Опять-таки, а что плохого в том, что зритель кое-что узнает о Достоевском, о Гоголе, о том, скажем, что единственная повесть Достоевского со счастливым концом, хеппи-эндом, «Село Степанчиково и его обитатели» была написана Фёдором Достоевским после каторги и реабилитации? Или о том, что Достоевский, какие бы ни переживал и не претерпевал идеологические превращения, не забыл из-за кого и из-за чего его вывели на Семёновский плац под ружья, а потом вкатили каторжный срок? Да, из-за Гоголя. Это Достоевский прочёл на собрании петрашевцев запрещённое в России письмо Белинского Гоголю, насмерть высмеивающего казённые благоглупости «Выбранных мест из переписки…» («Мужика не бей. Дать в рожу мужику дело не хитрое, но умей пронять мужика словом»), каковое чтение оказалось важным пунктом в обвинении компании молодых интеллигентов, собиравшихся у Буташевича-Петрашевского.

Повторюсь, все эти мысли, воспоминания, аргументы и контраргументы рождаются у тебя, когда ты читаешь эту книгу, писавшуюся в 1983-1985, дописанную в 1999, а опубликованную в 2016 спустя 12 лет после смерти автора. Прочтите, скорее всего, у вас появятся иные мысли, иные воспоминания, иные аргументы и контраргументы. Вновь повторюсь, для этого ведь и пишутся книги.

Голиков В. С. Игра людей людьми для людей. – СПб., 2016. – 440 с. Доступно в РНБ: 2017-5/2412.

Новости
Памятные даты

Памятные даты января

 19 января празднует день рождения писатель, ученый-востоковед Вячеслав Михайлович Рыбаков (р. 1954).

 

Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018