004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
24 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 50.

 

Всё же профессиональная солидарность есть профессиональная солидарность. До чего же приятно взять в руки книжку своего брата-библиотекаря, библиографа. До чего же приятно убедиться: есть, есть влияние профессии на образ мысли и способ писания, восприятия и выражения восприятия того или иного человека.

Альберто Мангель – работник Национальной библиотеки в Буэнос-Айресе. Вы правильно догадались: он не просто читатель и почитатель другого работника главной аргентинской библиотеки, Хорхе Луиса Борхеса, он был другом знаменитого аргентинца и работал у него … читчиком. То есть, когда Борхес совсем ослеп, Мангель служил у него литсекретарём. Главная его функция была: читать вслух слепому писателю его любимые книжки, ну, или новинки литературы.

Кстати, тем же самым занимался другой литсекретарь в другой стране, но в то же самое время. Сергей Довлатов был оформлен литсекретарём у Веры Пановой. Поскольку Вера Панова в конце жизни плохо видела, то Довлатов читал ей вслух. Как Мангель Борхесу. Но это в сторону. Хотя не совсем в сторону. Это, как раз очень яркий пример образ мышления и писания библиотекаря и библиографа. По примыканию.

Библиотекарь, в отличие от учёного, мыслит немного по-первобытному, ассоциативно, примыкающе, если угодно, вполне бескорыстно. Узнал, что Мангель вслух читал Борхесу в Буэнос-Айресе и тут же вспомнил, что в это же время в другом полушарии, в Ленинграде Довлатов вслух читал Вере Пановой. К чему это спрашивается? И зачем? А так … интересно. Совпадения вполне случайное, но тем оно и интересно. Разве нет?

Об этом и пишет Альберто Мангель в той книге, которую я настоятельно советую вам прочесть. Совсем не в тех морфемах, но, в принципе, о том же: «Я всегда знал, что в библиотеке найдётся ответ на любой вопрос. А если не ответ, то, по крайней мере, более удачная форма вопроса, которая подтолкнёт меня вперёд на пути к пониманию. Иногда я ищу какого-то автора, или книгу, или нечто близкое мне по духу, но часто полагаюсь на волю случая: это превосходный библиотекарь. Средневековые читатели пользовались «Энеидой» Вергилия как книгой предсказаний – задавали вопросы и распахивали том в расчёте на откровение; Робинзон Крузо практически так же использовал Библию, когда искал наставления в долгие минуты отчаяния. Любая книга может стать для «правильного» читателя оракулом, дающим временами ответ даже на незаданные вопросы, словно наполняя словами то, что Иосиф Бродский называл «тишиной». Необъятный оракул Интернет мне не полезен; быть может, я просто никудышный навигатор в киберпространстве, но его ответы либо слишком буквальны, либо слишком банальны».

Понимаете, ведь, если я вспомнил про совпавшие во времени чтения вслух Довлатова и Мангеля соответственно Пановой и Борхесу, то я сразу же вспомню, что не было писателей более далёких друг от друга, чем тот же Борхес и Довлатов. И сразу же подумаю, а чем они были далеки. И вспомню самое первое, бросающееся в глаза: Борхес из всей силы подчёркивал своё всезнание, свою всеохватную эрудицию, а Довлатов изо всех сил старался скрыть то обстоятельство, что он так … кое-что … всё же читал … необычное, эксклюзивное. Только опытный филолог скажет, ткнув в довлатовскую запись: «Самая большая трагедия моей жизни – гибель Анны Карениной»: «Это же афоризм Оскара Уайльда! «Самая большая трагедия моей жизни – смерть Эммы Бовари», – и с удивлением добавит, – но насколько мне известно: этот афоризм никогда не переводился на русский язык».

Вот так и построена книга Мангеля. Ассоциативно, по примыканию. Видите, заболтался, унесло в сторону. Что за книга-то? Мангель, Альберто. Curiositas. Пер. с англ. А. Захаревич. – СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2017. – 472 с. Уже неплохо. Потому что родной язык Мангеля – испанский. Но он так же свободно владеет и английским, и немецким, и иврит знает. Настолько свободно, что вот взял и написал книгу на английском. Сразу хочется похвалить переводчицу Анастасию Захаревич за перевод заглавия. То есть, за НЕ-перевод заглавия. Curiositas по-испански – любопытства. Именно так, во множественном числе. Но, согласитесь, что заглавие «Любопытства» на русском несколько коряво. А «Куриозитас» – мило и весело. Кроме того, если книга на английском, а название по-испански, то и в русском переводе эту игру с разными языками стоит оставить.

И, наконец, специально к русскому читателю. Этим названием сразу обозначается некая особенность книги. Потому что она – курьёзна. Во-первых, в ней столько необычных, интересных фактов: кунсткамера обзавидуется. Она набита под завязку странным, эксцентричным, из-за этого сходу влипающим в память: как забыть, например, лингвиста, познакомившего европейского публику с узелковым письмом кечуа, Инку Гарсиласа де ла Вега, сына испанского губернатора Перу и племянницы предпоследнего царя империи инков? Или софиста Гиппия, который мог запомнить больше пятидесяти имён, прослушав их всего один раз, открыл свойства кривой линии и вычислил квадратрису, которая используется для трисекции угла?

Во-вторых, она … сама по себе … курьёзна. По заданию своему, по своему целеполаганию это – комментарий к «Божественной комедии» Данте, любимой книге Альберто Мангеля. Но это … самый странный комментарий, который я когда-либо читал. Каждая главка начинается с личных воспоминаний автора с детства до старости. Первая главка, например, начинается рассказом о том, как автор возвращался из школы домой в Буэнос-Айресе и … заблудился. И так ему стало интересно, будто он попал в другой, новый город, и вот он ходил, бродил по этому новому для себя городу и так расстроился, когда всё же (совершенно случайно) вывернул на знакомую улицу и печально побрёл домой, где его уже ждали (подумает читатель) ополоумевшие от ужаса родители.

Или пятая главка начинается с того, как автор читает Бродского. Ладно, это имеет какое-то отношение к «Божественной комедии», потому что в конце лирического вступления цитата из нобелевского лауреата: «Можно повторить обстоятельства: тюрьма, преследование, изгнание, но результат – в смысле искусства – неповторим. Не один ведь Данте был изгнан из Флоренции». Ну да, а написал «Божественную комедию» он один. Не одного Бродского выгнали из России, а «Осенний крик ястреба» и «Мексиканский дивертисмент» написал только он.

Но, позвольте, задаёт себе вопрос огорошенный читатель: всё это очень интересно, и про Бродского, и про Ольгу Седакову (эта русская поэтесса и богослов тоже поминается Мангелем), и про то, как автор в 14 лет учил в ТельАвиве наизусть по-немецки «Лесного царя» Гёте («WerreitetsospätdurchNachtundWind?»), и про то, какой замечательный был учитель, Исайя Лернер, в буэнос-айресском колледже и как его выгнали из колледжа после военного переворота в Аргентине, а его сменило «полуграмотное ничтожество», покорное новым властям – всё это очень интересно и даже как бы и узнаваемо, но какое это отношение имеет … к Данте? Разве что за исключением Бродского…

Раз человек, любящий Данте, про всё это пишет, значит, имеет. Ему виднее. Он же библиотекарь, библиограф – сознание работает по примыканию, по ассоциации. Начинаешь читать главки, посвящённые собственно «Божественной комедии» и так же огорашиваешься. Допустим, Мангель цитирует райскую похвалу апостола Петра ответам Данте: «И я услышал: «Если б все так ясно / Усваивали истину, познав, / Софисты ухищрялись бы напрасно». Про себя думаешь: «Ничего себе самооценка была у автора «Божественной комедии»! В его поэме его хвалит не кто-нибудь, а ключарь рая, камень веры, апостол Пётр!» А почему бы и не быть такой самооценки, с другой-то стороны, у Данте-то Алигьери? «Только нищий скромен», как любил говаривать Гёте.

Между тем, дальше комментарий – Мангель рассказывает, кто такие софисты, какие они, на самом деле, были хорошие ребята и как их оболгали и оклеветали Платон и Ксенофонт. Много узнаёшь важного: Например, что софисты были первыми профессиональными философами, кроме всего прочего и потому, что они первыми стали брать плату за обучение, чем вызывали ярость у аристократов, Платона и Ксенофонта, потому что они-то учат мудрости бесплатно, а к софистам всё одно – очередь. Обидно. Или, например, то, что софисты (в отличие от Платона и Ксенофонта) были последовательными сторонниками афинской демократии и – как правило – мигрантами, недавно получившими афинское гражданство, в отличие, от коренных и корневых аристократов, и что некоторые из софистов додумывались аж до того, что рабство – это нехорошо. Ну это уж совсем (согласитесь) последнее дело. Только от «понаехавших тут» такое и можно услышать. Повторюсь, всё это интересно и здорово, но Данте-то тут при чём?

Или, например, Мангель рассказывает, как встречают Данте в раю души:

«Строй встречающих его там душ начинает образовывать слова, которые Данте постепенно с восторгом прочитывает:

И как, поднявшись над прибрежьем, птицы,

Обрадованы корму, создают

И круглые, и всякие станицы,

Так стаи душ, что в тех огнях живут,

Летая, пели, и в своём движенье

То D, то I, то Lсплетали тут.

Души образуют тридцать пять букв, из которых складываются слова DILIGITEIUSTITIAMQUIIUDICATISTERRAM(«Любите справедливость, судьи земли»), составляющие первую строку Книги Премудрости Соломоновой». А дальше комментирует, то есть, рассказывает всё то, что ему в связи с этим букво-душами или душе-буквами пришло в голову, что выплыло из его сознания. Ну, скажем, про поэму «Логика птиц» персидского суфия XIIIвека Аттара (аптекаря по профессии, что и зафиксировано его именем). Тридцать птиц, страдающих от своего несовершенства и греховности, отправились искать идеальную птицу, настоящего вожака для своей стаи по имени Симург. Пережили массу опасных приключений, долетели до волшебного озера, глянули в него и увидели свои отражения, которые и образовали слово «Симург». То есть, все они вместе и есть Симург. Прекрасная история, но (повторюсь в который уже раз) эпизод из райских похождений Данте тут причём?

Я бы ещё понял, если бы эта история была изложена в связи с «Синей птицей» Метерлинка. Дети искали, искали Синюю Птицу Счастья весь мир обошли, даже на тот свет попали, а вернулись в свой дом, потому что Синяя Птица Счастья горлица, живущая под застрёхой их дома, но понять это можно, только если обойдёшь весь мир и на тот свет заглянешь. Это больше похоже на «Логику птиц» Аттара, но … главка у Мангеля длится далее. И вот уже в ней появляются разные системы письма, и узелковое письмо кечуа, и первый исследователь этого письма наследник царской династии инков, ставший испанским дворянином, и в какой-то момент ты замечаешь, что с огромным интересом читаешь про другого исследователя этого письма, итальянского граф Сансеверо, алхимика XVIIIвека, неутомимого изобретателя, который придумал непромокаемую одежду, немнущееся полотно, бумагу из растительного шёлка, искусственный воск, аппарат для опреснения морской воды, «лампу непрерывного и нескончаемого свечения», она, правда, так засветилась в его лаборатории, что тушить пришлось шесть часов.

И вот тогда, когда ты замечаешь, что тебе про все эти курьёзы просто интересно читать, ты понимаешь: так вот это-то самое главное и есть. Тебе просто … любопытно, просто интересно. Ты перечитываешь какую-то старую, старую, знаменитую, знаменитую книгу и вспоминаешь не только то, что с ней связано, не только то, что знал автор этой книги, но и то, что вокруг неё, что связано с ней только опосредованно или, вообще, вроде бы никак с ней не связано, то, что автор никак не мог знать, но ты-то знаешь. И это знание высвобождает в тебе вот эта книга. Я, например, и знать не знал, что слова, выбитые на могиле полярного исследователя Роберта Скотта, слова, ставшие девизом героя «Двух капитанов» Сани Григорьева: «Бороться и искать, найти и не сдаваться», непосредственно связаны с «Божественной комедией», а Мангель мне про это рассказал.

Дело в том, что в Аду Данте встречает Улисса (Одиссея). Тот наказан за чрезмерное любопытство. По Данте Одиссею, вернувшемуся на Итаку, стало скучно сидеть сиднем, он снова отправился в плавание, нарушил запрет богов, выплыл за Геркулесовы Столбы (Гибралтар) и … на Запад. Плыл, плыл и, не снижая скорости, приплыл … в ад. Данте не может скрыть восхищения перед … да … грешником, но … храбрецом! Английский поэт Альфред Теннисон тоже не смог скрыть своего перед дантовским Улиссом восхищения. Этот сюжет он изложил в поэме «Улисс». Его отважный мореплаватель, вплывая в ад, бросает в лицо мирозданию: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Собственно, это-то и есть культура. Когда одно прочтённое тянет за собой другое, третье и далее по мере культурности. Она вся от избытка, вся бескорыстна, вся куда больше игра, чем прагматическая, полезная деятельность.

Мангель Альберто. Curiositas. Пер. с англ. А. Захаревич. – СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2017. – 472 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018