004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 01 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 53.

 

Труднее всего писать о том, что ближе всего и всё-таки другое. Труднее всего относиться к ближним, не то, чтобы там… любить… это и вовсе… трудно (потому и заповедано: «любите ближних», что это труднее всего), но адекватно воспринимать. Потому что всё то же, а вот не то же…, хотя и похоже. В издательстве Ивана Лимбаха (великолепном, надо признать, издательстве, одним из немногих высококультурных издательств нашего города, а то и России) вышла восьмисотстраничная книга, биография Ежи Гедройца.

И что? Кому-нибудь хоть что-нибудь говорит эта фамилия здесь, в нашей стране? Нет, кому-нибудь что-нибудь говорит, но их немного, ей, ей, немного, а ведь для Польши, для нашего ближайшего соседа, это был человек или это стал человек… даже не знаешь, какой пример подобрать… всё будет по касательной… Что-то вроде Герцена для России? Да нет… влияние, как это ни удивительно было сильнее, действеннее. Солженицына? Тоже не в точку. Не было у него солженицынской узости, жёсткости. Скорее уж либерал и космополит, чем последовательный религиозный патриот. Абрам Терц/Андрей Синявский с его «Синтаксисом»? Да, скандалы со стороны консеквентной «лондонской эмиграции» вокруг Ежи Гедройца и его послевоенного эмигрантского журнала «Культура» в чём-то перекликаются со скандалами вокруг терцевского «Синтаксиса». Именно, что в чём-то… Не более. Гедройц был политичнее, дипломатичнее и – опять-таки – действеннее.

Словом, не с кем его сравнить в российской парадигме. Гедройц был Гедройцем. Тем, о ком современные польские политики говорят так: «В одном Гедройц обладал абсолютной монополией: он сформировал наше поколение (имеется в виду поколение «Солидарности», рабочих и интеллигентов, не сломленных танковыми атаками – Н. Е.), вдохнул в нас образ Польши – в сущности, никогда не существовавшей, – и это зерно принялось». Насчёт, «образа Польши, в сущности, никогда не существовавшей», имеется в виду толерантная, мультикультурная, демократическая, светская страна, конечно, имеется некий полемический перехлёст, ощутимый даже теми, кто и вовсе не знаком с историей и культурой этой великой, трагической страны. Невозможно, чтобы образ демократии, толерантности, общечеловеческой цивилизации был бы воспринят теми, кто у кого и вовсе не было никакого опыта существования в означенных обстоятельствах.

Элементы всего этого, конечно, были в Польше, да, в стране, привыкшей жить в подполье, в оккупации, стало быть, привыкшей к образу не оппонента, а врага, причём, врага, с которым не о чем разговаривать, не о чем дискутировать – пуля, обман, бомба – вот, какие должны быть или вынуждены быть аргументы. (Кстати, одна из сотрудниц эмигрантского журнала «Культура», жившая в Польше и получившая за своё сотрудничество срок в годы войны, Шажинская-Ревская, была бойцом Армии Краёвой, подпольной армии польского «лондонского» правительства, и участвовала в покушении на руководителя СС в городе Варшава Франца Кучеру, ответственного за массовые, публичные казни на улицах, «уличные экзекуции»).

Словом, вступление затянулось. Пора сказать, что это за книга. «Ежи Гедройц. К Польше своей мечты». Автор Магдалена Гроховская. Пора сказать, что это за человек такой, Ежи Гедройц. Польский шляхтич из знатного польско-литовского рода Гедройц. Между прочим, замечательный петербургский критик и литератор, Самуил Лурье, по маме тоже из этого рода, поэтому и псевдоним в последние годы себе выбрал такой. Хотя, кто знает, может, и без Ежи тут не обошлось. До войны Ежи редактор довольно яркого и известного журнала молодых польских интеллектуалов «Бунт млодых», посетитель польско-русского литературного дискуссионного клуба «Домик в Коломне», создателем которого был Дмитрий Философов. В 1995 году Гедройц попросил своего знакомого, Земовита Федецкого, выдающегося переводчика русской литературы и большого друга Юрия Трифонова, привести в порядок могилу Дмитрия Философова на православном кладбище в варшавском районе Воля. Могилу отыскать не удалось. Федецкий установил на кладбище памятный знак, де, где-то здесь похоронен Дмитрий Владимирович Философов.

У Философова Гедройц познакомился со своей будущей женой, русской эмигранткой, Татьяной Швецовой, эталонной красавицей предвоенной Варшавы. Гроховская цитирует воспоминания Вацлава Збышевского: «Это была самая красивая пара, какую я только видел в жизни. Ежи был тогда похож на принца из «Тысячи и одной ночи», она – на королеву красоты, моды, шарма, шика, улыбок». Самая красивая пара рассталась в 1937 году. По всей видимости, с большим, крупным человеком, с человеком, у которого, по большому-то счёту, нет ничего, кроме его дела, «королеве красоты, шика, шарма, улыбок» жить неуютно. Больше у Гедройца не было ни семьи, ни дома. То есть, если применить метафору, его домом, его семьёй был его журнал: «Культура».

Причём метафора эта не совсем метафорична. В его доме в Мезон-Лаффите, который одновременно был и редакцией «Культуры», постоянно жили секретарь редакции Зофья Герц (бывшая зэчка, работавшая на лесоповале в Марийской АССР, бывший солдат армии Андерса), её муж Зыгмунт Герц (анкетные данные те же); Юзеф Чапский (да, да, тот самый писатель и художник, бывший зэк, потом ссыльный в Ташкенте, которому Анна Ахматова посвятила стихи: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума, светила нам только зловещая тьма, своё бормотали арыки и Азией пахли гвоздики», потом Чапский воевал в армии Андерса и на Ближнем Востоке).

Но помимо этих постоянных жильцов в доме надолго останавливались писавшие в «Культуру» журналисты и литераторы, там жили только что приехавшие из Польши эмигранты, которым сложно было на первых порах приткнуться в Париже. В 1950 году там жил бежавший из берутовской (фактически сталинской) Польши будущий нобелевский лауреат, поэт Чеслав Милош. Там он, не вполне отрешившийся от прежней коммунистической веры, спорил с двумя бывшими зэками, Зофьей и Зыгмунтом Герцами, причём споры доходили до того, что Зыгмунт уходил к себе в комнату, крепко хлопнув дверью. И то сказать, по нынешнему говоря, Чеслав Милош крепко троллил двух бывших лесорубов в Марийской АССР. В ответ на их рассказы о марийском лесоповале он мог, например, уточнить: «А что в Советском Союзе есть какие-то лагеря?» Как тут не хлопнуть дверью тому, кто в этих лагерях был? Именно, в Мезон-Лаффите Милош начал писать свою книгу «Порабощённый разум», одну из лучших книг про интеллектуалов в условиях тоталитаризма или – уточним – одно из лучших исследований причин, по которым интеллектуалы соглашаются с тоталитаризмом левого, коммунистического толка.

В Мезон-Лаффите жил довольно долгое время эмигрировавший из Польши в конце 50-х годов, как теперь бы сказали, культовый писатель польской молодёжи 50-60-х, Марек Хласко (на наши деньги, Василий Аксёнов Польши). Он был хулиган и выпивоха, друг Романа Поланского. Но Ежи Гедройц, денди довоенной Варшавы, терпел лихого… постояльца. Не очень терпела его «бытовая» хозяйка Мезон-Лаффита, секретарь редакции, пани Зофья Герц, так что несколько раз загулявшему в Париже и поздно вернувшемуся домой Хласко приходилось забираться в свою комнату через окно. Впрочем, ему было не привыкать, что он в общежитиях что ли не жил? До своей литславы он только в общежитиях и жил.

Правда, интересно, что это за журнал такой, привлекавший к себе таких разных людей, как строгий, классический поэт, Чеслав Милош, и скандалист, поклонник джаза и рока, Марек Хласко? Журнал «Культура» и чуть позднее издательство «Культура» были созданы в 1946 году в Париже двумя польскими эмигрантами: Ежи Гедройцем и Густавом Герлингом-Грудзинским, прошедшим сталинские лагеря и вторую мировую, автором первой послевоенной книги о ГУЛАГ’е, «Иной мир», польским Варламом Шаламовым, с той же яростью, с той же силой непрощения палачам и мучителям, с той же жаждой справедливости, в том числе и справедливого возмездия, справедливого воздаяния злодеям за зло, которого в этом мире… увы… не всегда добьёшься, не всегда дождёшься.

Автор биографии Ежи Гедройца, Магдалена Гроховская, с великолепной, убедительной точностью описывает одиночество, в котором оказались Гедройц, Герлинг-Грудзинский и другие сотрудники «Культуры» сразу же после второй мировой войны. Европейские интеллектуалы (как правые, так и левые) воспринимали их… как коллаборационистов, ибо они же враги единственного, по сути дела, (и с этим не поспоришь) победителя нацизма, Советского Союза. Объяснить тогда очевидные сейчас для всех вещи, что то была победа «красной холеры над коричневой чумой», было очень трудно, чтобы не сказать просто невозможно. То уравнение, которое кажется сейчас арифметически простым: коммунизм=фашизм (а на деле оно алгебраически сложно) – тогда казалось априорно ошибочным.

Собственно, доказательством этого уравнения и занималась всю вторую половину 40-х и первую половину 50-х горстка европейских интеллектуалов, разумеется, бывших коммунистов, а то и бывших троцкистов, Джордж Оруэлл, Артур Кёстлер, Игнацио Силлоне, Николо Кьяромонте, Альбер Камю. В их число входил и Ежи Гедройц со своим журналом и издательством «Культура». С той только разницей, что уж кем–кем, а коммунистом или хотя бы сочувствующим коммунизму, собеседник Дмитрия Философова не был никогда.

По таковой причине обвинения в… «троцкизме» со стороны непримиримой «лондонской» эмиграции были для него, мягко говоря, забавны. И это был третий круг враждебности, окруживший журнал «Культуру» и его главного редактора. (О первом круге враждебности со стороны Польской Народной Республики и говорить нечего, настолько это было само собой разумеющимся…) Этот круг враждебности был, наверное, самый неприятный для Ежи Гедройца. Потому что это была его компания. Это были его друзья, читатели или сотрудники его довоенного журнала «Бунт млодых», люди, которым он помогал добывать визы в 1940 году, когда работал в польском посольстве в Румынии (союзнике нацистской Германии), люди, с которыми он воевал в армии Андерса, с которыми он, в конце концов, остался за границей, а не вернулся в сталинистскую Польшу под руководством Болеслава Берута.

Этим людям не надо было объяснять очевидные для них вещи про коммунизм, зато очевидные для европейских послевоенных интеллектуалов вещи этим людям было нипочём не объяснить:

что стремление к социальной справедливости абсолютно законно, естественно и плодотворно,

что оглушающая бедность одних и запредельное богатство других отнюдь не естественны, а отвратительны, бесчеловечны и вредны,

что украинцы и белорусы имеют право и на собственный язык и на собственную государственность (Гедройц первым издал знаменитую антологию на украинском языке: «Расстрелянное возрождение», сборник текстов украинских поэтов, писателей, драматургов, теоретиков искусства, расстрелянных во время Большого Террора. Не просто издал, снабдил достаточно полными биографическими очерками),

что границы, сложившиеся после второй мировой войны священны и нерушимы, и… да… да… польский город Вильна, где родился Юзеф Пилсудский и учился в Университете Адам Мицкевич, останется столицей Литвы – Вильнюсом; и… да… да… польский город Лемберг, так и не взятый войсками Богдана Хмельницкого (кстати, учившегося в этом городе в иезуитском колледже) теперь и навсегда – украинский город, Львов;

что русские – не банда пьяных и жестоких погромщиков во главе с хитрыми и подлыми жандармами, а великий народ со своей не менее трагической, чем у Польши, историей, с великой литературой (Гедройц издал первый перевод «Доктора Живаго» на польский язык, первый перевод на польский «В круге первом», «Ракового корпуса», «Архипелага ГУЛАГ’а», в его журнале «Культура» печатался Иосиф Бродский…),

что национальная спесь и «гордость нашими великими предками» – рудимент давно отжившей эпохи (огромный скандал в эмигрантской среде вызвал такой пассаж из «Дневника» Витольда Гомбровича: «Пани N гордится Генриком Сенкевичем; пан W гордится битвой при Грюнвальде, мне не совсем понятен их предмет гордости: насколько мне известно это не пани N написала «Крестоносцев» и «Без догмата», а пан W отнюдь не сражался при Грюнвальде; насколько мне известно пан W, вообще, нигде не сражался»)

что отнюдь не все интеллигенты, оставшиеся в Польской Народной Республике, интеллигенты или перепуганные приспособленцы, или циничные коллаборационисты, или оглупленные пропагандой идиоты,

что у молодого польского комсомольца Кшиштофа Помяна (будущего сотрудника «Культуры»), чей отец, польский коммунист, был расстрелян в 1937 году, есть основания не любить не только Сталина, но и… скажем так… польских белогвардейцев. (Кшиштоф Помян вспоминал, как в 1942 году в ташкентской ссылке пришёл в представительство польского Красного Креста просить о помощи для своей заболевшей матери и услышал: «Мы коммунистическим ублюдкам лекарств не даём»).

Все эти простые и очевидные вещи «непримиримым» из польской эмиграции было не объяснить. Все эти простые и очевидные вещи были для них «троцкизмом» и «предательством Родины». Как и самая простая и очевидная вещь: Польская Народная Республика во главе с польскими коммунистами – факт, объективная реальность, с которой приходится, если не мириться, то уж, по крайней мере, считаться. В этой стране растут люди в совершенно иных условиях, смотрят другие фильмы, читают другие книги, учатся по другим учебникам, их с их иным опытом жизни и образования-воспитания нельзя не принимать во внимание, если мы хотим оставаться польскими литераторами, работниками польской культуры.

Эта позиция вызывала особую ярость у прежних друзей Гедройца. Русский аналог этих «непримиримых» со свойственной ему юмористической точностью дал Сергей Довлатов в одном из своих писем: «На «Свободе» творится что-то невообразимое. Бродят какие-то люди в гамашах и со стеками и всерьёз обсуждают роль кавалерии в будущей войне с Советами. Жаль, Яша Гордин их не видит…». Подобный образ мыслей – комичен, но вполне объясним тем, что Фридрих Ницше называл ressentiment, сложный комплекс чувств, стержнем которого является ненависть. Ненависть к тем, кто сломал мою жизнь и жизнь моей страны. Ненависть к тем, из-за кого оказался вне родины, не потому, что искал, где лучше, комфортнее и сытнее, а потому, что бежал от самой обыкновенной физической гибели или ареста.

Вот чего не было в Гедройце, так это ressentimenta. Журнал «Культура», издательство этого журнала, были чужды ненависти, верного спутника всех эмигрантских изданий. Гедройц принимал всё, что было того достойно, не разделяя то, что вне Польши и то, что произрастает внутри его многострадального отечества. Он стремился всё это объединить. Следуя заглавию, ибо культура объединительна, а не разъединительна. В культуре монархист Достоевский и демократ Чернышевский на одной полке, хоть в политике они и по разные стороны баррикад.

По таковой причине волны новых эмигрантов, отвергаемые «непримиримыми», с сочувственным интересом примечались и привечались Ежи Гедройцем, начиная с самого первого эмигранта из социалистической Польши, Чеслава Милоша. Бежавший (в буквальном смысле этого слова, бежавший и не просто живший, а – буквально – скрывающийся в Мезон-Лаффите) Милош в это время оказался в почти полной изоляции. «Непримиримые» совершенно серьёзно и безапелляционно писали про то, бывший сотрудник польского МИД’а, известный поэт, Чеслав Милош, – агент Кремля, «засланный казачок».

Ежи Гедройц специально приехал в Лондон, чтобы спросить у своего друга, Рышарда Враги, особенно активно выдвигавшего эту версию, какие у него основания для подобной… гипотезы? Рышард Врага молча указал на свой нос… (Что-то такое родное, что-то такое из советских фильмов про гражданскую войну: «Да я белую сволочь за версту чую! Носом чую!» Даже в советских фильмах на этот одорический аргумент у мудрых руководителей находился адекватный ответ: «А ты мозгами думай, а не носом…») У Ежи Гедройца хватило воспитанности не вести полемику на таком сног-в-нос-сшибательном уровне. Он просто встал и вышел. Ни слова не говоря. И разорвал всякие отношения со своим бывшим другом. Навсегда.

Дело. Работа. Журнал. Издательство. Его сотрудники. Это было для него важно. Это формировало его жизнь и судьбу. И это же формирует книгу о нём. В ней есть главы, целиком посвящённые тому или другому сотруднику «Культуры»: Герлингу-Грудзинскому, Юлиушу Мерошевскому, Юзефу Чапскому, Константы Еленьскому, Адаму Михнику, Лешеку Колаковскому, не просто этим людям, но их непростым, порой драматическим отношениям с журналом «Культура» и его главным редактором. Потому что Ежи Гедройц был человеком очень непростым и существовал в очень непростых условиях, стало быть, и отношения с ним простыми быть никак не могли.

Из всех этих глав мой читательский вкус на первое место ставит главу о Константы Еленском «Вы – витрина «Культуры» и главу про Агнешку Осецкую «Чужой». Глава про Константы Еленского понравилась мне, может быть, из-за её героя. Даже внешне он красив (в книге помещён его графический портрет работы Юзефа Чапского: да, сразу видно сын итальянского герцога, Карло Сфорца, персонаж из Пруста, то ли Сван, то ли кто-то из Германтов, то ли Сен Лу). Сын великосветской полячки Ренаты Еленской и (см. выше) итальянского дипломата, Карло Сфорца, по документам, сын польского дипломата, тоже Константы Еленского, эстет, умница, во время войны – танкист, удостоенный крестом за храбрость, человек, обладающий безупречным вкусом, это он ввёл в европейскую литературу одного из самых значительных писателей Польши ХХ века, Витольда Гомбровича, точный политический аналитик – одно удовольствие про него читать. И цитаты из него читать тоже одно удовольствие: «Я, возможно, был (порядок случайный): либералом, сыном, гуманитарием, читателем, старательным чиновником, поляком, другом, любовником, педерастом и так далее (интересно, что одну свою ипостась Еленьский помещает в «и так далее» – солдат. – Н. Е.) «Кот Еленьский» – персонаж, подобный Протею, в зависимости от того, в ком отражается».

А может, эта глава понравилась мне из-за того, что автору в этой главе изменила объективность. Это очень трогательно. Видно, что Гроховская изо всех сил старается соблюсти объективность по отношении к матери Константы Еленьского, звезде довоенных дипломатических салонов, Ренате Еленьской (Скаржиньской). И… не может. Она даже не сообщает читателям, что Рената Еленьская не просто блистала на приёмах, она ещё и работала, переводила. Она – первая переводчица на польский язык «Фермы животных» Джорджа Оруэлла, с которым познакомила своего сына. Это её перевод повести Оруэлла был опубликован сначала в «Культуре» в Париже, а потом (в 60-х годах) в Польше. Даже в том случае, когда вполне можно было бы понять старую даму, Гроховская её раздражённо и демонстративно не понимает.

Скажем, в конфликте между любимой женщиной Еленьского, художницей Ленор Финни, и Ренатой Еленьской, она явно на стороне Финни, которая тоже ей не очень нравится. Но вы (если вы – женщина) поставьте себя на место Ренаты: Константы – красивый, умный, образованный, успешный (матери дом в Венеции купил), работает в ООН и ЮНЕСКО, вхож в литературные и дипломатические салоны, а связался с бабой, которая старше его на 15 лет, ходит в каких-то идиотских платьях, в волосы (нечесаные) птичьи перья вставляет, если что не по ней, принимается швыряться чашками, тарелками, и всем, что бьётся, дома – грязь – котов несчётное количество, которые бродят по обеденному столу и жрут из тарелок гостей и хозяев дома, кроме котов и Костанты у неё ещё один любовник, с которым она и не собирается расставаться. Ничего себе … невесточка, да? Большая радость для свекрови, что она – муза французских сюрреалистов и Андре Бретон ей стихотворение посвятил, а Жан Жене эссе написал с вдохновляющими (опять же) для свекрови строчками: «Вы отправляетесь на маскарад, прикрыв лицо кошачьей мордочкой, но, одевшись римским кардиналом, пытаетесь сохранить приличия, чтобы удержать в узде сфинкса – его зад, крылья и когти…»

А другую главу, которая мне понравилась, я пересказать не берусь. Её можно смело печатать отдельно, как новеллу, как сценарий фильма, очень красивого, очень печального, романтического, в общем, очень польского. И эпиграф к этой новелле, к этому сценарию видится соответствующий из Булата Окуджавы: «Я клянусь, что это любовь была, погляди: ведь это её дела…» Я только несколько цитат оттуда приведу: «Агнешка Осецкая, которая в конце лета 1957 года ворвалась в прохладный мир Мезон-Лаффита, должно быть, показалась им удивительным явлением. Она приехала с юга Франции, где с группой студентов работала на виноградниках. С конским «хвостом», красивая, двадцати одного года от роду, остроумная, беспокойная. Привезла машинопись «Кладбищ» Хласко, контрабандой вывезенную из Польши. Осталась на ужин».

Нет, не могу молчать. Не могу не прокомментировать. Бывшие советские люди, люди моего поколения и старше, что мы сейчас прочли? Мы разом почувствовали (да?): почему Россия не Польша. Сходу почувствовали разницу. Представьте себе такой текст: «Белла Ахмадуллина, которая в конце лета взорвала прохладный мир парижской квартиры Никиты Струве, показалась им удивительным явлением. Она приехала с юга Франции, где с группой своих молодых друзей, Евтушенко там, Вознесенский, Рождественский работала на виноградниках. С мальчиковой причёской, красивая, двадцати одного от роду, остроумная, томная. Привезла машинопись новой повести Василия Аксёнова, контрабандой вывезенную из СССР…» В том смысле, может, напечатаете, а? Никита Алексеевич, а то в России бюрократы не печатают, а? Ощутили разницу? Я тоже ощутил…

Всё, больше про политику не буду. Да и про психологию тоже не буду, только ещё поцитирую из письма Осецкой Зофье и Зигмунту Герцам: « Я вас очень люблю. Никогда не смогу вам объяснить, что это такое – когда девушка, выросшая в доме вроде моего, вдруг встречает людей, которые берут её с собой «в гости» или в такси сажают между собой, как ребёнка. Ладно, а то опять разревусь. (…) Я бы и в бриллиантовом колье не сумела войти в комнату так, как пан Гедройц входит с тряпкой. Глядя на него, я жалею – впервые в жизни, – что я не на 20 лет старше. Только никому об этом не говорите». В общем, эта глава о любви. Несостоявшейся или – наоборот, напротив, состоявшейся, сбывшейся?

Ещё одна цитата и… прочтите эту книгу сами, ей–ей, она стоит того:

«Весной 1959 года еженедельник «Пшеглёнд культуральны» объявил анкету «Самое трудное решение в моей жизни». Осецкая посылает в редакцию несколько страниц, текста, начинающегося словами: «Самое трудным моим решением было вернуться в Польшу в декабре 1957 года». Она описывает «два самых сложных месяца своей жизни». Пребывание под Парижем в городке, напоминающем подваршавскую Подкову Лесьну: «Там я познакомилась с человеком, которого полюбила». Она рисует его, сражающимся «по ту сторону баррикад». Очень одиноким. Скрытным. Недоверчивым к людям.

Ей удалось проломить этот панцирь, пишет Осецкая: «Он говорил со мной и знал, что я его понимаю. Он полюбил меня (неважно, откуда и как я это знала. Знала – и всё), но мы не говорили об этом. Потому что я понимала, как трудно мне было бы уехать, если бы какие-то слова были произнесены…» Нет, прав был Борис Слуцкий, написавший однажды: «Что-то есть в поляках такое…» Такое, трудно определимое какими бы то ни было словами.

Гроховская Магдалена. Ежи Гедройц: К Польше своей мечты. Пер. с польск. И. Л. Белова, И. Е. Адельгейм, М. А. Крисань. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017. – 808 с.                      

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018