004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 09 | 2017

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 49.

Новый роман лауреата премии «Русский Букер», Елены Чижовой «Китаист» написан в недавно появившемся, но ставшем вполне себе солидным, едва ли не традиционным жанре: альтернативной истории. «Диада волит триады», –так закончил предисловие ко второй части своей трилогии «Москва» Андрей Белый. Эквивалент этой учёной (или квази-учёной) фразы простой: «Бог троицу любит». Сначала появилась утопия. Описание счастливого общества, которое довольно легко построить – и будет всем счастье. Потом – антиутопия. Описание жуткого общества, выросшего из попыток построить счастливый социум. А уже потом – альтернативная история – а уж потом описание под ником: «если»: а вот если бы дело пошло вот так, то было бы у нас счастье… Ну, или не счастье, то хотя бы сносное, человеческое существование. А вот если бы дело пошло вот эдак: ой, батюшки, такое бы несчастье на нашу голову бы свалилось: мороз по коже. Возможен и третий вариант: законы развития человеческого общества всё ж таки существуют, так что было бы по-другому, но, в конце концов, вырулило бы к тому, в чём мы все сейчас бултыхаемся.

У замечательного современного фантаста, Андрея Лазарчука, в его романе 1993 года издания Герман Геринг образца 1964 года с велией печалией докладывает, каких трудов стоило партийному руководству избавиться от перегибов, от нарушения национал-социалистской законности и от родимых пятен культа личности Гитлера. Разумеется, никто не подвергает сомнению огромных заслуг фюрера, но культ личности глубоко чужд … и так далее. Вообще-то, эпизод неверный, ошибочный, ставящий слишком жирный, слишком безапелляционный, слишком арифметический знак равенства между двумя тоталитарными системами: фашизмом и коммунизмом в их наиболее жутких, человекоубийственных проявлениях – нацизме и сталинизме.

Но … зато он очень яркий. Очень хорошо проявляющий все особенности жанра «альтернативная история». В гораздо большей степени, чем утопия и антиутопия, этот жанр развёрнут к текущей современности. В гораздо большей степени, чем утопия и антиутопия альтернативная история предполагает … игру с читателем, рассчитывает на фырк читателя, довольный фырк: узнал! – распознал! Или на негодующий фырк, уже не фырк, а рык другого читателя: да, как он посмел писарчук этот, мерзкий, покуситься… В гораздо большей степени, чем утопия и антиутопия этот жанр пронизан … юмором. Своеобразным, конечно, иногда (читая книги этого жанра), хочется сказать: «Я понимаю, что шутка, но … не обхохочешься». Да, элемент цинизма в этом жанре тоже очень силён. Очень явственен.

Все эти особенности жанра были в самой первой книге «альтернативной истории», разом создавшей, если можно так выразиться: канон, в романе американского писателя Филиппа Дика «Человек в Высоком замке». Рузвельт умирает в 1940 году. У власти оказывается президент-«изоляционист», не желающий втягивать Америку в войну на европейском континенте. У Америки своих забот хватает, скажем, с агрессивной Японией. В результате, США разгромлены, большая часть Соединённых Штатов оккупирована нацистами, где-то на юге страны телепается небольшое марионеточное государство, Южные Соединённые Штаты Америки, разумеется (вы правильно догадались) с возрождённым плантационным рабством.

Я вспомнил эту первую книгу, поскольку переклички с ней в новом романе Елены Чижовой «Китаист» странны, но очевидны. Самая удивительная перекличка такая: главный герой романа по образованию (вы снова угадали) китаист. В минуту злую для него он гадает по «И Цзин», китайской «Книге перемен». Филипп Дик вспоминал, что писал «Человек в Высоком замке», используя «И Цзин». То есть, когда он сталкивался с сюжетной проблемой в своём повествовании, он принимался гадать по «Книге перемен», затем разгадывал получившиеся гексаграммы – и вперёд! По проложенному «И Цзин» пути…

Не исключено, что это-то как раз случайное совпадение. Уж больно в глаза бросается. Тем более, что в силу строгой выдержанности жанра «Китаист» оказался компендиумом всех известных мне «альтернативных историй». Умелым и творческим. Надо сказать, что именно Россия стала страной очень ярких романов в жанре «альтернативной истории». Если бы я был помешан на борьбе за приоритет, то я не преминул бы заметить, что самым первым романом этого жанра был русский, вернее советский роман середины 20-х годов, описывающий, что было бы, если бы победил Пугачёв. Но я хорошо помню мудрые строчки поэта-фронтовика Сергея Орлова: «Дорогу делает не первый, дорогу делает второй…» и потому бороться за приоритет не буду. Тем паче, что я (к стыду своему) забыл фамилию автора романа про победившего Екатерину Пугачёва.

Интересно то, что этой темой (а что было бы, если бы победил Пугачёв?) очень заинтересовался в середине семидесятых Давид Самойлов. Хотел написать поэму в жанре «альтернативной истории». В письмах и устно расспрашивал своего друга, ветерана Великой Отечественной, полковника и доктора наук, Петра Горелика, были ли военные шансы на победу у Пугачёва и какие. Горелик ему ответил в том смысле, что никаких, и Самойлов бросил эту тему. Почему я это вспомнил в связи с «Китаистом»? Чтобы стало ясно: русская литература в середине и в конце ХХ века не зря и недаром стала родиной очень ярких «альтернативных историй»: «Ада» Владимира Набокова, «Остров Крым» Василия Аксёнова, «Роммат» Вячеслава Пьецуха, «Прайс» Леонида Гиршовича, «Гравилёт «Цесаревич»» Вячеслава Рыбакова и «Евразийская симфония. Плохих людей нет» Хольма ван Зайчика.

Мы очень хорошо почувствовали изменения истории. Мы ощутили себя и субъектами истории (теми, кто её делает) и объектами истории (теми, с кем история что-то делает, как правило, что-то, что не очень нравится … объектам делания). А раз так, то мы не можем не чувствовать, не предполагать: а ведь могло бы всё быть по-другому, если бы комендант Зимнего дворца, Рутенберг, отдал приказ палить из всех ружей по приближающимся большевикам – он не мог отдать такого приказа: 9 января 1905 года он был рядом с Гапоном во главе расстрелянной демонстрации; если бы гэкачеписты рискнули бы пролить кровь по-настоящему; если бы 3-4 октября 1993 года победители ГКЧП не рискнули бы идти на обострение и пошли на взаимные компромиссы. Заметим, что чем ближе к нам событие, тем больше для нас вероятность «если». Спустя тысячелетие мы с абсолютной уверенностью констатируем: никаких шансов на военную победу (скажем) у Спартака не было. Современникам восстания гладиаторов (профессиональных воинов) эта констатация вовсе даже не казалась абсолютной.

Как сказал лауреат премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга», Леонид Юзефович, самое трудное и самое важное для исторического романиста – заставить себя забыть то, что Ганнибал проиграл Пуническую войну. Автор «альтернативной истории» тем только и занимается. А что было бы, если Октябрьский переворот был разгромлен («Ада»)? А если бы Крым не взяли красные войска («Остров Крым»)? А если бы декабристы победили («Роммат»)? А если бы Сталин не умер в марте 53-го и выслал бы всех евреев Советского Союза на Дальний Восток («Прайс»)? А если бы Октябрьского переворота, вообще, не было («Гравилёт «Цесаревич»»)? А если бы Александр Невский не умер бы по возвращении из Орды и была бы создана единая евразийская империя, охватывающая Китай, Монголию и большую часть Восточной Европы («Евразийская симфония…» – единственный случай, когда «если» отнесено в седую древность, вообще, по многим своим особенностям «Евразийская симфония» – единственный случай, достойный отдельного исследования, но не о ней сейчас речь…)?

Чижова берёт самый страшный, самый жуткий вариант, самый провоцирующий (вообще, как вы (опять и снова) догадались: авторы «альтернативной истории» всегда играют на грани фола: это вписано в канон жанра…): гитлеровская армия дошла до Урала. На территории европейской части СССР создано новое государство, нацистское: «Новый Рейх-Россия». В Сибири и на Дальнем Востоке существует СССР. Там воссозданы города СССР: там есть копия Ленинграда, копия Москвы… Оба государства развиваются и постепенно (в ходе исторического развития) приобретают хоть какие-то, но человеческие черты. Опять же в ходе этого исторического развития начинает происходить сближение этих государств. («Остров Крым» кланялся Елене Чижовой, или Елена Чижова кланяется «Острову Крыму» жутковатым, прямо скажем, поклоном…)

Вот этот период и берёт Чижова для своего романа. На территорию Нового Рейха-России едет советский агент, китаист по образованию. Прикрытие – участие в международной научной конференции. Китаист этот – одно из достижений Елены Чижовой. Перед нами – хороший советский юноша образца начала 60-х. Честный, смелый (хоть он и смертельно боится … органов, своих же, а кто их не боялся), порядочный, образованный. Не просто образованный, но стремящийся к знаниям. Хорошо усвоивший завет Ильича из «Задач союзов молодёжи». Сейчас из этой речи чаще всего цитируется вырванная из контекста фраза: «Нравственно всё то, что служит делу пролетариата». Там должна быть запятая, «потому что сейчас, на этом историческом отрезке времени, именно, пролетариат та общественная сила, что поломает вековую несправедливость и сможет построить бесклассовое, справедливое, истинно человеческое общество». Это не цитата из Ленина, само собой, а растолкование контекста…

Другую (куда более важную) цитату из этой речи сейчас не цитируют: «Коммунистом можно стать, если обогатишь свой разум всеми теми богатствами, что накопило человечество». Вот этой цитатой как раз и одушевлён китаист из одноименного романа Елены Чижовой. Кроме того, в него вбиты гуманистические основы европейской цивилизации, от которых коммунисты (по крайней мере, на словах) никогда не отрекались, напротив, утверждали, что вот они-то не на словах, а на деле внедрят эти основы в мир: все люди равны, все люди имеют право на счастье, нет плохих и хороших наций, сильный обязан помогать слабому, слабость может быть преодолена, может превратиться в силу, добрую и мудрую.

Вот такой юноша попадает в мир, который зиждется (до сих пор зиждется) на совершенно иных основах, откровенно анти-гуманистических, социал-дарвинистских. Нет и не может быть равенства в человеческом обществе, слабый должен быть уничтожен или покорён, есть нации-господа и есть нации-рабы (как есть люди-господа и люди-рабы), право на счастье имеет только победитель, вообще, все права имеет победитель, потому что победа списывает всё и победителя не судят. Здесь есть ещё одно достижение Елены Чижовой. Даже два.

При таком подходе к миру в Новом Рейхе-России гуманитарная культура в полном забросе и забвении. Знания здесь нужны только постольку, поскольку они инструментальны, поскольку они служат средством в борьбе за «лебенсраум» (жизненное пространство) человека ли, государства, нации – не важно. Поэтому все эти толстые, достоевские, «слезинки ребёнка», «во что я верю» и прочие «мне отмщение и Аз воздам» летят на помойку; поэтому всякие вглядывания в звёзды, болиды там, метеориты, разные планеты – туда же… Поэтому первым человеком, полетевшим в космос, оказывается гражданин СССР, а в Новом Рейхе зато бутики закачаешься (если ты из СССР, обитатели демократического мира от этих бутиков не качаются). Общий принцип овладения знаниями в Новом Рейхе прямо противоположен ленинской цитате: «Настоящим анти-коммунистом, сильным человеком, победителем, можно стать только, если выкинешь из своей головы всё лишнее, что помешает тебе в драке за жизненное пространство».

Под стать этой своеобразной культуре этого своеобразного общества его язык. И это второе достижение Чижовой. (Извините, третье). Это – язык оккупантов и подвластного им населения, того, что не смогло, не успело эвакуироваться; язык надзирателей, надсмотрщиков, охранников и тех, кого они охраняют. Волапюк из немецкого языка, сквернословия и простонародного, приблатнённого говора. Выглядит это примерно так: «Штилле! Ахтунг! – модератор пристукнул ладонью и обратился к задавшему вопрос. – Тебя заткнуть или сам заткнёшься?» Или: «Майне Херренунд Дамен! Имбисс… Типа, пожрать…»

В такой мир, материально куда более благополучный, чем Советский Союз за Уралом, попадает советский юноша. Но этот мир не просто более благополучен материально. Он – честнее, откровеннее, чем зауральский СССР. И это тоже очень скоро поймёт агент, китаист, учёный. Вот это-то самое страшное в романе и есть. Даже не знаю, стоит ли называть ЭТО достижением… Уж больно отвратительное получается «leducationsentimentale» (воспитание чувств), хотя, в принципе, похожее на безжалостный флоберовский роман. В общем, именно из главного героя получается объединитель двух разорванных частей России, причём, объединитель на самой гнусной, самой низменной основе. Именно, он становится диктатором воссозданной огромной империи. Бессовестным, жестоким, циничным, предающим всё, вся и всех ради силы, власти, богатства, победы. Как это происходит, рассказывать я не буду, зачем же спойлерствовать?

Так уже ведь проспойлерствовали, скажете вы, главную загадку романа уже сообщили. Отнюдь, про то, что главный герой станет диктатором новой гигантской империи, ясно с первых страниц романа, с его пролога. Главная загадка не в том, что он стал, а в том, КАК он стал, помните старые советские распеканции: как же ты дошёл до жизни такой? Айяяяяй, такой был хороший мальчик и вот на тебе … стекло разбил, допустим, или там учительнице кнопку на стул положил остриём вверх. Это «КАК» писательницы Елены Чижовой весьма плодотворно. Помните, самое начало моей подзатянувшейся рецензии? Насчёт знака равенства между коммунизмом и фашизмом? По нынешним временам формула: коммунизм=фашизм – кажется само собой разумеющейся, арифметической, вроде 2+2=4. А формула-то не из социально-политической арифметики, а из социально-политической высшей математики. Собственно, этой математикой и пытается заняться Елена Чижова в своём новом романе в новом для неё жанре «альтернативной истории». Насколько убедительна эта попытка решать читателям. Мне она показалась очень убедительной, хотя и … своеобразной.

Чижова, Елена Семёновна. Китаист: роман. – Москва, Издательство АСТ, 2017. – 604 с.  Доступно в РНБ: 2017-3/10943.

Российская национальная библиотека © 2017